Ни на что больше не способный Назар впал в полузабытье — встречал взглядом то, во что превращались исковерканные валы. Рядом вплыли сине-белые, как выкинутые снизу, разломы. А может, так шумнуло что-то еще? В нем? В бурливом океане? Впрочем, не все ли равно. То, что вне нас, на самом-то деле всегда с нами, одно на все человечество тело и дух.
Он обостренно-ясно почувствовал, что никуда ему не уйти от борьбы, невозможно, ради нее поселился на «Тафуине». Надо же как-то сблизить оголенную деловитость поэтически одержимого Зубакина с партийным подходом ко всему сущему. На каких-то условиях, может быть. Чтобы человечность не считалась необходимой во вторую очередь, приложением к производственным успехам. Только ж она ведет к ним — неужели не ясно? В высшей степени всеохватная и — услышьте, прагматики! — рентабельная.
Что же было прямо по курсу? Вблизи?..
Назар переживал за Зельцерова и Ершилова. Чуть не рассмеялся: «Лето с такой жаждой счастья. А не знает… Скажу…»
При виде темного, ничем не обрамленного провала Назару вспомнился и списанный машинист, и как тот утверждал, что для Назара с приходом на «Тафуин» началась райская жизнь.
Первый помощник обвис на фальшборте: «Очень мне повезло! Только не в том смысле. На «Тафуине» возле капитана можно заиметь действительно ценное. Я знаю — что. С ним сразу видно, чего тебе не хватает, и очень стыдно, что ты еще не тот, хочется по-настоящему заняться собой».
— Товарищ капитан! Серега рот разевает. Опять, опять!.. — Как будто похвастал рулевой с бородой викинга.
«Зубакин сделал самое необходимое, на что никто бы не осмелился. Утешать же Серегу — великое ли дело, на это годился всякий. Таким образом, почему ему было не уйти?»
— Обжаренные крабы любит, — сказал о Сереге.
— Приготовьте! — Капитан накрыл над раковиной кран, потянулся к мылу.
Серега почти уснул. Ершилов и Зельцеров остались в амбулатории подежурить, сразу разболтались.
— Про баб-то любопытно! Кто молол?
— Он, спец. То есть Лето. Изучил их, не как мы с тобой.
— А Серега теперь ни в ту, ни в другую руку ничего не возьмет.
— Ему стопроцентную пенсию назначат, поскольку известно, где травмировался.
— Это конечно. А как у него личная жизнь сложится? Ни обнять, ни прижать!
— Заладил!
— Т-с-с! Глазами водит. Под опущенными веками. Ты глянь, — показал на Серегу Зельцеров.
— Эх, не успел я отбить своим эрдэ, не поздравил о Новым годом.
— Деньги-то им перевел?
— А почему бы нет?
— Ну вот, говорю, твои теперь развлекаются. Тебя, безусловно, имеют в виду, поскольку ты не жмот, для себя в чулок не откладываешь.
— По-твоему, моя жена из этих?.. Приключения ищет?
— А, хватит. Где первый помощник? Раскис он…
— Врешь. Не думал бы так — не начал. А впрочем, она младше меня на десять лет. Пусть свое отгуляет.
Часы показывали двадцать два тридцать семь. Накрахмаленные, наглаженные скатерти на главном столе кают-компании и на шахматном источали далеко не будничную свежесть, как, кстати, и свернутые жесткими пирамидками салфетки. Расставленный между ними заграничный, до скрипа протертый сервиз на шестнадцать персон отражал в себе дорогой красный шпон переборок, угол белого рояля, цельнолитый, очень прочный подвесной телефон, раскачивающийся вымпел ВЦСПС…
Не хватало юмора в программе подготовленного концерта. А где б его позаимствовал Назар? Словно в изнеможении положил ладонь на выключатель.
Сразу во всех промежутках между круглыми иллюминаторами вспыхнули бра. Матовый успокаивающий свет наполнил собой все ровно и сполна.
Значит, так, правду сказал Игнатич про отвратительную мелкость… Намерение комсостава то же. Тому прямой признак — оставленный рояль. «Не нашелся, — скажут в парткоме. — Вовремя не оперся на общественность, не сумел обуздать кое-кого».
Он опасался, что конферанс из того, что попало под руку, никто не примет. А та же мысль шла дальше. «Капитан перегибает, а ему все с рук сходит. Приставлен к делу и делает его. Итоги нужны. Большие они или маленькие — главное, постоянно. К тому же не только в рыбцехе. Мне тоже надо бы еще когда выработать для себя линию.
Кого ты поставишь рядом с Зубакиным? Таких единицы. Скоро их придется выискивать или по-всякому заманивать на руководящие должности».
Тотчас Назар ощутил, будто позади осталась его с трудом взятая высота. Дернул за шнур звонка.
— Я же рядом, — выпалила в дверях Нонна.
— Прости, не видел. Это все, — перечеркнул рукой кают-компанию, — удалось тебе. Хорошо. Можешь. Ну, еще бы! — Вроде бы побоялся обидеть. — Пишешь? Художница! Теперь помоги, пожалуйста, официантке в столовой команды. Сервировку — туда. Все, что здесь есть. Тащи, друг.
— Весь фарфор?
— Не рассуждай!
— Только под вашу ответственность.
— Что, тебе, может, расписку дать?
— Вы тоже?.. Ну зачем обижать-то меня? Без того… — подняла конец фартука к глазам. — Как вы настояли, на конференцию еду.
— Я гордился бы на твоем месте. А еще незаурядная! — Он умчался к оркестрантам.
