Неизвестно сколько продолжалась бы театральная пауза, но тут снова послышался стук — на этот раз мерный, будто гигантский метроном, и в кабинет вошёл сержант Дорфл.
— Доброе Утро Господа, — сказал он совершенно нормальным не-песенным голосом и в ответ на изумлённые взгляды пояснил: — Это Проклятие, Или Что бы Это Ни Было, Не Действует На Големов. Мы Предположили — Это Потому, Что Мы Атеисты. Сержант Посети Уже Отправился За Первосвященником Чудакулли, Поскольку Мы С Капитаном Моркоу Считаем, Что Это Связано С Религией, А Сержант Посети Вспомнил Подобный Случай Из Эфебской Религиозной Литературы.
— Ведь о-он же Омниа-анин, како-ой ему Хьюно-он? — возмущённо пропел Ваймс, а Чудакулли, как обычно, скептически поморщился при упоминании брата.
— Вот, Возьмите, Сэр, — сказал Дорфл, достав из сумки небольшую табличку с привязанным к ней кусочком мела. Когда-то, когда големы ещё были рабами и не имели речевого аппарата, они общались с помощью таких табличек. Теперь, очевидно, пришёл черёд всех остальных жителей Анк-Морпорка приобщиться к этой големской культурной традиции. Следующую табличку он протянул патрицию, и тот немедленно написал:
“Как наши гости из Убервальда? Это не связано с ними?”
“Не думаю, сэр, — написал в свою очередь Стукпостук, получивший табличку последним — после аркканцлера. — Леди Марголотта покинула дворец этой ночью. Её поезд уже идёт на Убервальд. Думаю, если бы это была её идея, она осталась бы посмотреть.”
Возможно, она и осталась, подумал Хэвлок, да мы об этом не знаем. Впрочем, версия с божественным вмешательством, какой бы ни была неприятной, показалась ему более привлекательной. Уж лучше иметь дело с богами, чем с обиженной Марголоттой.
“Тогда подождём, — написал Хэвлок, — что даст расследование сержанта Посети. И, кстати: действительно, почему он?”
Стукпостук написал записку и лифтом отправил её на кухню, а Дорфл ответил на вопрос патриция:
— У Сержанта Посети Приятный Тенор, Сэр, К Тому Же Он Знает Толк В Религиозных Песнопениях, Ему Не Так Сложно Формулировать Мысли При Пении, Как Остальным.
“Понятно.” — написал патриций.
Загрохотал лифт, Стукпостук достал поднос с чаем, лимонным пирогом и небольшой запиской, адресованной “Его светлости лорду Ветинари”.
“Это какой-то кошмар! — писала Гленда. — Вы уже в курсе, что все кругом ПОЮТ?! Вы когда-нибудь слышали, как поёт мистер Паддинг? А Губвиг? А шеф Джолсон? Я начинаю жалеть, что не сбежала в Убервальд. Сделайте с этим что-нибудь, вы же патриций!”
Хэвлок невольно усмехнулся и, пока остальные в чопорном молчании пили чай, быстро написал:
“Увы, моя дорогая мисс Гленда, тот факт, что я патриций, нисколько не спасает меня от всеобщей напасти. Я тоже, если можно так выразиться, пою, стоит только попытаться заговорить. Можете подняться и убедиться в этом сами.”
Он отправил записку на лифте и не успел выпить и половины чашки, как пришёл ответ:
“Не могу пропустить такое, поднимаюсь!”
Вошла Гленда в хвосте длинной процессии представителей самых разных анк-морпоркских религий. Она поглядывала на них с подозрением, они же, казалось, не утруждали себя тем, чтобы замечать кого-либо, кроме коллег, на которых каждый из них косился неодобрительно. Тем не менее, ритуальные музыкальные инструменты у них в руках играли довольно слаженно.
“Итак, господа, — написал патриций крупными буквами, — вы в понимаете, что происходит?”
В ответ ему грянул слаженный хор, зачем-то — видимо, иначе не ложилось в мелодию — повторяющий каждую строчку:
— Это бог Рег, — пропели баритоны.
— Это бог Рег! — ответили им теноры.
— И он для вас…
— И он для вас!
— Своё зада-ани-ие-э
при-ипа-ас! — голоса соединились.
— Он говорит,
— Он говорит!
— Что вы должны,
— Что вы должны!
— Исполнить а-арию-у
Лю-убви-и!
““Вы должны” — это кто?” — сразу же уточнил Хэвлок.
Священники переглянулись.
— Он попросил, — снова затянули баритоны. — Он приказал! — уточнили теноры. — Чтобы патри-иций исполня-ал! — Но перед тем, — Но перед тем! — Пусть позовёт, — Пусть позовёт! — Молитву Регу вознесё-от!
“Я должен молиться этому…”— начал писать Хэвлок, но быстро стёр написанное и уточнил: “Рег — это бог песен?”
Священники закивали.
— И му-узыки! И му-зыки! И музы-музы-ки! — прозвенел из-за спин священников торжественный гимн в исполнении сержанта Посети.
“Где?” — коротко спросил патриций.
— О, опера, — О, опера! — О, храм для песнопе-ений!
Мотив изменился, но повторы от этого, увы, не исчезли.
— Что может быть, — Что может быть?! — Прекрасней для явлений!
“Значит, в оперу.” — постановил патриций. “Стукпостук, нам понадобится больше карет.”
— Нет-нет-не-эт! — Хьюнон Чудакулли вышел вперёд, патетически разводя руками: — Это чётко и строго нам явлено, Это было яснее всего! Лишь патриций Анк-Морпорка вправе, Видеть лик и сияньего его! Бо-ога! Ре-эга!
Очевидно, пение не доставляло Первосвященнику никакого удовольствия, поэтому он вырвал дощечку из рук брата и криво накарябал:
“Короче, он велел, чтобы к нему явился патриций. Один. Потом добавил: но можно с той цыпочкой. Понятия не имею, что это значит”.