Вик вполне тянул на анархиста. Только не казался, а был. И все святое вроде морали, такта и милосердия было ему чуждо. Так ощущалось спустя три года, прошлую жизнь и обрывки воспоминаний. Может, он изменился? И теперь носит костюм-тройку?
Бред. Вик был отмороженным полностью. И в прошлой жизни Дрейк это нравилось. Она была легкомысленной идиоткой, которой нужны были острые ощущения, но повзрослела, осознала свое дерьмо и старается быть хорошим человеком. Выходит паршиво, но она старается.
Надя что-то сказала над ухом, Тат не услышала: гипнотизировала экран телефона, утопая в чувстве вины. Она была просто глупым ребенком. Чести опыт не делает, честь делают выводы. Но Дрейк не отказывалась от ответа – лишь трусила, оттягивала момент. Чести у нее не было. Выводов Дрейк делать не умела. Главное, родители не должны узнать.
В горле заскреблись, заскулили воспоминания, как и каждый раз, когда она приходила на встречу «АН». Только после бесед ей становилось лучше. Здесь света в конце тоннеля не было.
– Тат? Тат, все в порядке? – Надя обеспокоенно потрепала подругу за руку, вырывая ее из транса.
Надя тревожилась, заглядывала Дрейк в глаза и что-то продолжала говорить. Татум не слышала. Уши заложило плотной ватой, мысли вертелись вокруг одной фразы: «Как насчет встречи со старым другом?»
Друг ли он? Друзья вообще должны тебя втягивать в… зависимость? От транквилизаторов, азарта, от себя?
– Татум Дрейк, черт тебя! – Надя хлопнула ладонью по столу, ученики в аудитории обернулись к парочке.
– А? Что? Все нормально. – С расфокусированным взглядом Дрейк отмахнулась от сокурсников, извинилась перед преподавателем, открыла новую страницу учебника, убирая телефон в карман.
Татум хотела, чтобы ее сбила машина и она потеряла память. Навсегда. Особо ценных воспоминаний все равно нет. Может, только номер Вертинского она бы сохранила на случай скучного вечера. И была бы у нее новая, чистенькая жизнь и хороший секс навынос – чем не мечта?
Но у нее есть пара английского, обеспокоенная соседка и баночка снотворного в сумке. Она не раз загадывала желание: вместо обычного лунатизма выйти в окно. Смерть во сне – идеальный вариант для трусов.
Татум считала себя живучей трусихой: вместо того, чтобы вскрыть себе вены или спрыгнуть с крыши небоскреба, она сидела на паре английского и тихо себя ненавидела.
Почему она не может быть просто нормальной? Скучной, обычной, непроблемной серой мышью? Почему не может влюбиться, подружиться, отучиться и умереть с суженым в один день? Почему что-то внутри все время толкает Дрейк на грань, грабли, периферии и в объятия темноты? Почему все не может быть проще?
Ответ Татум знала, просто предпочитала игнорировать его.
Потому что не заслуживает.
Груженая грязным углем баржа кренилась влево, царапины в днище ныли, соленые волны омывали борта.
Надя смотрела на Дрейк подозрительно, Тат готовилась выслушать ряд вопросов на перерыве.
Дрейк хмыкнула: сейчас она – эмоционально пустой пузырек – может, и расскажет ей что-то. Всегда легче, когда выговоришься. Но откровенничать лучше с незнакомцем, которому на тебя плевать, чем с подругой, у которой свое представление о добре и зле и которая будет смотреть на тебя как на убийцу.
Она убийца и есть. Отнять у человека будущее – секунда, и он не будет страдать, но отнять прошлое… Татум бы убила за возможность начать все сначала. Иронично, не правда ли?
Татум крутила в руках ручку и честно пыталась слушать преподавателя – ее будто огрели по голове пыльной подушкой: глаза слезились, мысли путались, хотелось врезать обидчику. Да, именно – надавать себе пощечин и пойти вскрыться в туалете.
Туалет.
Цепочка сумбурных мыслей опять привела к Вертинскому – он засел в подкорке надолго. Татум это бесило. Бесило, что она опять постепенно теряет контроль над ситуацией, а всем опять заправляет какой-то мудак.
Звонок ударил по мозгам отрезвляюще: Дрейк, сгребая учебные принадлежности со стола, широким шагом вышла из аудитории. Надя нахмурилась и еле догнала Тат в коридоре – как можно так быстро передвигаться на каблуках?
Дрейк остановилась у раздевалки, начала бездумно бросать на скамейку содержимое сумки, в том числе и учебники Нади.
– Татум, на хрен, что происходит? Ты можешь мне рассказать…
Милая Надя редко ругалась. Милая Надя смотрела с участием и сочувствием – она не понаслышке знала, что такое подступающая истерика и как могут проедать душу нерассказанные тайны.
Но у милой Нади Славяновой были понимающие друзья, а вот у Дрейк нет. Надя видела, как Татум смеялась в компании третьекурсниц за обедом, но на девяносто девять процентов была уверена, что это не настоящие друзья – так, знакомые.
Татум справлялась в одиночку, потому что знала – привязанность к хорошему не приводит. Люди – не константа, и ресурс верности у них заканчивается, как закончился у нее. И если Дрейк не верит себе, как может верить еще хоть кому-то?
Татум повернулась к подруге: хотелось блевать от того, сколько искреннего сочувствия она видела в глазах Славяновой.
– Правда? Я могу тебе рассказать? – грубой издевкой разрезала воздух Тат.
