Гордость и преступление полностью

Рухнув в постель, Вика закрыла глаза, чувствуя, что ее неудержимо влечет в сон. Неужели этот кошмар, длившийся в самом деле с восьми утра до семи вечера, наконец закончился?

Она услышала тихие шаги и ощутила на губах терпкий поцелуй. Это был Питер, приехавший вечером, уже после отбытия мучительницы Матильды и ее черного кофра.

Обнимая его, Вика простонала:

— Никогда бы не подумала, что я такая идиотка. Вообще-то была до сегодняшнего дня уверена, что это не так. А все эти Кларенсы, Олбани и Честеры с женами, отпрысками и титулами. Это какой-то кромешный…

Питер снова поцеловал ее, потом сказал:

— Ужас! Да, это ужас, но это и есть работники нашей «фирмы». Своих работников ведь ты тоже знала и по именам, причем не только их, но и их жен и детей, ведь так?

Вике пришлось признаться, что это так.

— Вот видишь, наша «фирма» ничем не отличается от твоих.

— А подарить вашу фирму кому-то нельзя? — усмехнулась Вика.

А Питер нырнул к ней в кровать.

Виделись они после объявления их помолвки редко, ей так не хватало его. И, что самое удивительное, они до сих пор не занимались любовью.

Потому что все время кто-то был рядом. Кто-то толокся около них. Кто-то охранял. Вдалбливал знания. Отгораживал от журналистов.

С ними всегда был кто-то, а жили они в разных местах, вернее, были вынуждены жить: Питер — в Лондоне, в Кенсингтонском дворце, а она, до их свадьбы, в этом коттедже, превращаясь в считаные недели и дни из Золушки в принцессу. Вернее, из владелицы пяти компьютерных фирм в герцогиню.

Вика ощутила горячее дыхание Питера, а его крепкие руки заскользили по ее телу.

— Матильда сильно зверствовала? — спросил он, и Вика, вдруг ощущая острое желание, которое прогнало разом всю сонливость, ответила, поворачиваясь к любимому лицом:

— Так себе. Сдает, старушка, позиции…

Питер наклонился и поцеловал сосок Вики, от чего по телу девушки прошла дрожь.

— Вся в свою мамашу, которая до сих пор правая рука бабули и в свое время стращала Эдди и меня.

Вика, содрогаясь от волны удовольствия, накатившей на нее, прошептала, притягивая к себе голову Пита и страстно целуя своего принца:

— Давай забудем хотя бы на миг о Матильде. О вашей «фирме». И даже о твоей бабуле…

Питер, нависая над Викой, произнес:

— Викки, я так тебя люблю… Я так хочу тебя… Я примчался из Лондона, потому что не вынесу ни минуты без тебя, и мне плевать, что скажет «фирма», что скажет бабуля…

Он стал покрывать ее шею поцелуями, а Вика вдруг расхохоталась. Ошеломленный, молодой человек на мгновение замер:

— Почему ты смеешься? Что-то случилось?

Вика же, поднимая свое лицо к лицу Питера и увлекая молодого человека обратно на кровать, в омут наслаждений, о которых они оба мечтали уже давно, произнесла:

— Представила себе, что Матильда не уехала, а спряталась под кроватью по приказанию твоей бабули, желающей, чтобы мы чтили традиции и не делали глупостей, не являясь мужем и женой…

Всю последующую долгую июньскую ночь они занимались тем, что только и делали глупости, одна волшебнее другой.

При этом ни разу более не вспомнили ни о «фирме», ни о Матильде. Ни даже о порфироносной бабуле!

Шлюха, судя по прическе и макияжу, явно косила под герцогиню Кэролайн, супругу принца Эдуарда, а по выговору (видимо, румынка или болгарка) — под эту новоявленную невесту принца Джоки, русскую девицу, которую после объявления о помолвке «фирма» прятала от репортеров.

Поэтому, занимаясь с ней в грязной маленькой комнатушке жестким сексом, Шону Фэллоу доставляло небывалое удовольствие представлять себе, что он имеет сразу двух герцогинь, спутниц жизни принцев.

Наконец, завершив свое нехитрое дело и застегиваясь, он вынул из кармана смятые фунтовые банкноты с портретом бабули этих самых принцев и, швырнув их на мятую, всю в разводах простыню, заявил:

— Смени имидж, детка, в принцессы ты все равно уже не пробьешься. А так ты только выглядишь как жалкая дешевая восточноевропейская проститутка.

И, взглянув на голую девушку, жадно подхватившую деньги и старательно их пересчитывавшую, злобно добавил:

— Упс, как же я мог упустить из виду, что ты, детка, уже являешься таковой!

И разразился оглушительным мерзким хохотом. Джентльменом Шон Фэллоу никогда не был, однако в отличие от всех этих мерзавцев с титулами никогда и не претендовал на роль джентльмена.

Ему было достаточно являться — после его публикации о связи принца Джоки с «этой русской», а также публикации о смертельном диагнозе принцессы Мэри — самым знаменитым репортером Британии.

Ну, на данный момент и самым высокооплачиваемым.

Девица, откинув длинные темные пряди с сального лица, произнесла:

— Тут мало. Только половина. Я же сказала: сто фунтов!

Фэллоу, который не отказал себе в удовольствии надуть неопытную работницу индустрии любви в Сохо, бросив ей, как нищенке, в самом деле пятьдесят фунтов вместо ста, с издевкой произнес: