Ее дед большую часть жизни проработал крановщиком в доках Мерси. По словам друзей, это была личность яркая и колоритная. Например, дед имел приличный приварок к зарплате за счет того, что распевал песни в пабах и рабочих клубах. Наверно, благодаря пению он и скопил деньжат на домик в Кестерли, городке на юго-восточном побережье, куда они каждый год ездили отдыхать всей семьей. Бабушка Пегги была акушеркой, чьими стараниями в этот мир пришел не один житель их городка. Живая, энергичная, неунывающая, как писала о ней одна газета, у нее для каждого находилось доброе слово. Похоже, она также была мастерица по части шитья на швейной машинке – одна из подруг как-то раз сказала о ней, что в доме у Пегги «самые красивые шторы и подушки».
Что касается тети Ивонны, младшей сестры ее матери, то с фотографии на Алекс смотрела слегка взлохмаченная блондинка с огромными голубыми глазами и таким счастливым лицом, что с трудом верилось, какая страшная учась ждала ее впереди.
Милая непоседа, сказал о ней кто-то, но в самом лучшем смысле. «Она не могла усидеть на месте даже минуту, даже затем, чтобы доесть то, что лежит перед ней на тарелке».
Несколько месяцев, предшествовавших ее безвременной гибели, она жила с родителями в их новом доме в Кестерли и работала кассиршей в супермаркете. Кажется, именно там она и познакомилась со своим бойфрендом, Найджелом Каррингтоном. Ивонна и Найджел якобы собирались пожениться, но так это или нет, уже никогда не узнать, вздохнула Алекс.
Найджела, конечно, не было в этой могиле, но Алекс во время своих поисков прочла и о нем. Ей было известно, что он был «плотник – золотые руки». Его мастерская располагалась в специально приспособленном сарае в Эксмуре, а в списке заказчиков значились имена знаменитостей того времени. Некоторые из них оставили самые теплые отзывы о нем. По их словам, это был душа-человек, весельчак и шутник, и его смерть стала тяжелым ударом для родных и друзей. Впрочем, Алекс не давал покоя вопрос, говорили ли они между собой, что он наверняка был бы до сих пор жив, не води он дружбу непонятно с кем. Что ни говори, а он происходил из куда более зажиточной семьи, чем Ивонна. Наверно, именно по этой причине сама она никогда не пыталась разыскать родственников Найджела. Вряд ли им будет приятно вспоминать, что его убили, и уж тем более отвечать на вопросы дочери убийцы, даже если в ту пору она сама была невинным ребенком.
Сидя на нижней ступеньке надгробия, Алекс взяла в руки букетик душистого горошка и вдохнула его аромат. Между тем становилось зябко, небо темнело прямо на глазах. Но она не спешила уходить отсюда. Ведь стоит ей подняться, как на нее тотчас нахлынет тоска по Джейсону, не говоря уже про страх, что вскоре ей придется искать для себя новую крышу над головой. Пока об этом лучше не думать, равно как и про свое шаткое положение на работе. И вообще, будем надеяться на то, что если кого-то и сократят, то не ее. Но если все же выбор начальства падет на нее, что ж, здесь, в Кестерли или в Малгрове, ее больше ничто не удерживает, кроме воспоминаний и друзей, что появились у нее здесь за эти годы. И еще были дети, бесценные маленькие души, чье счастье и процветание так много для нее значили. Разве сможет она их бросить?
«До этого не дойдет», – твердо сказала себе Алекс, поднимаясь на ноги. Но даже если и дойдет, о них будет кому позаботиться. Ведь когда она сама лишилась матери, заботу о ней взяла на себя Майра. Увы, это слабое утешение, если утешение вообще, ведь ей прекрасно известно: для любого из ее подопечных шансы попасть в заботливую, любящую семью – микроскопические.
Нет-нет, ей лучше не зацикливаться на них. По крайней мере, не сейчас, когда ей самой впору просить о поддержке и помощи. Ее же работа состоит в том, чтобы вытаскивать их из трясины жизни, а не наоборот.
– Какая мне разница. Я в любом случае не хотела здесь оставаться. Они тут все чокнутые, прямо-таки помешаны на своем боженьке. Меня тошнит, когда я вижу их.
Несмотря на всю ее грубость и агрессию, Алекс разглядела в глазах двенадцатилетней Софии Леонард настоящую боль. Впрочем, ей и самой было не легче. С каким удовольствием она выплеснула бы на приемную мать девочки все то, что накопилось в душе. Увы, это стоило бы ей работы и, может, даже судебного разбирательства. В течение нескольких месяцев Линда Джэрроу обещала Софии – как, впрочем, и службе опеки, – что они с мужем готовы удочерить девочку, сделать ее полноценным членом своей семьи.
И вдруг, похоже, передумали.
