– Не станет она ни в чем признаваться, – покачал головой Малкольм. – Она тебя просто убьет, не успеешь ты и рта раскрыть.
– А ты разве не хочешь помочь тому мальчику, который с тобой приехал? – вызверилась на него Сара. – Он ведь все еще там!
Малкольм бросил на нее взгляд, плавящийся от неизбывного чувства вины.
– Хочу! Очень хочу. Я… я любил его.
Тут уже смутилась Сара.
– Как… как брата?
– Нет, не как брата, – вздохнул Казимир.
– Он сейчас там один, – продолжал Малкольм, – и все это сделал с ним я.
– Нет никакого смысла стоять здесь и разлизывать раны, – сказал Казимир. – Вы оба кого-то потеряли. Это очень прискорбно, но здесь уже ничего не изменишь. Единственное, что мы еще можем сделать, – это найти дракона.
– Судя по весу, она полетела на вершину горы Рейнир, – Сара посмотрела в ту сторону, где предположительно находилась гора. – Мы что же, пойдем туда?
– Если придется – да, – пожал плечами Казимир. – Но, полагаю, она сама нас найдет.
– И убьет, – добавил для полноты картины Малкольм.
– Я все-таки тоже дракон, – продолжал Казимир. – Я знаю наш образ действий. И, возможно, знаю, как с ней бороться.
– Бороться с ней – дело одно, – упрямо сказал Малкольм. – А вот победить – совсем другое.
– У тебя что, есть план, ассасин? – почти прикрикнул на него Казимир. – Для тебя она, помнится, была любящей Митерой Теей.
Малкольм горестно опустил голову.
– Для меня она всегда была просто человеком.
– У вашего вида вечно в ходу легенды о людях, под шкурой которых на самом деле скрывался дракон, – в доказательство Казимир ткнул пальцем в свою собственную шкуру.
– Может быть, она так сильно этого хотела, – вздохнул Малкольм. – Может, всей душой верила, что…
– Теперь-то какая разница, – с горечью перебила их Сара. – Она – дракон. А с драконом я драться не подписывалась.
– А придется, – возразил Казимир. – Это было предсказано.
– А что я сначала увижусь и поговорю с собственной матерью, предсказано было? – язвительно осведомилась Сара.
И была такова.
Казимир проводил ее взглядом и скрестил руки на груди. Интересно, что дальше-то будет? Убийца подошел поближе, тоже глядя вслед девочке.
– Ты что-то задумал, – негромко сказал Малкольм. – Есть некий шанс… Но он тебе не нравится, и рассказывать о нем ты не пожелал.
– Совершенно абсурдный, – буркнул Казимир. – Такого просто не может быть.
Малкольм протянул ему коготь:
– Не может быть? Вот это оторвали у самой богини. Предположительно.
– Не предположительно, – твердо сказал Казимир и добавил, помолчав: – Когда красный дракон проходил через дверь… и был еще женщиной, я заметил, у нее рука была в крови.
– Да, – кивнул Малкольм. – Во время битвы… перед тем, как мы все оказались здесь…
Он умолк.
– Да?
– Прости, твоя нагота… отвлекает.
– Вы, люди, такие нелепые, – Казимир закатил единственный глаз.
– В битве, которая была на той стороне, только что, – снова начал Малкольм, громче на этот раз, – я пустил в ход свои парные клинки. Отсек ей указательный палец.
Казимир посмотрел ему в глаза и медленно опустил взгляд снова на коготь – как за ручку Малкольма отвел.
Коготь… с указательного пальца самой богини.
– Вот черт! – только и смог сказать убийца.
Боль.
Снег в кратере большой горы принес облегчение, но не смог унять боль в руке, которую сломал Малкольм… и в другой, лишившейся пальца… и во всех прочих местах, пострадавших в сражении, и от…
От превращения.
Что она подобного не ожидала, это еще слабо сказано.
Боль оказалась ужасная, словно с нее живьем содрали кожу – хотя, возможно, именно это и произошло. Чувство было такое, будто тело взорвалось изнутри, разнеслось во все стороны, до пределов, немыслимых для ее прежнего, обычного человеческого тела.
Но вот в чем странность…
Несмотря на всю жестокость пережитой муки – которая, ясное дело, длилась всего миг, но по ощущению – целую вечность, – она чувствовала невероятное… облегчение. Освобождение.
Всю жизнь ее толкала вперед вера, по силе сравнимая только с яростью, что вечно шла с ней рука об руку. Она жаждала стереть с лица земли человеческий род – ради драконов! – прекрасно притом понимая, что это означает и ее собственную гибель.
Ненависть к себе… столь великая, что вполне тянула на отдельную самостоятельную теологию. Но даже и в ней женщина надеялась каким-то образом выжить. Она знала, на что способна Шпора – никто в целом свете не знал этого лучше! – и что это путь к спасению, к бегству, тоже знала. Но к бегству в совершенно другой мир. Эта пилюля была горька. Она бы спасла один мир для своих возлюбленных, а сама оказалась извергнута в другой, навек разлученная с ними, – безо всякой благодарности за героизм… просто с самим этим фактом, о котором все равно никто никогда не узнает. Если только ей удастся убедить драконов в этом новом мире… сделаться для них необходимой, незаменимой – показать, на что способен один преданный Верящий. Они узнают эту истину, непременно узнают, стоит им только ее увидеть, – так она чувствовала. Им придется.
Хотя был и еще один вариант, очень маловероятный, о котором ей сейчас не хотелось и думать…
А затем случилось нечто удивительное. И чудесное.
