– Папа! – Я посмотрела на его профиль. Он глядел прямо перед собой, старательно избегая встретиться со мной взглядом. – Ты же знаешь, я романтична. Как может пройти любовь, если она настоящая? Время не может испортить то, что должно быть вечным.
– Хороший ответ, моя девочка! – Папа улыбнулся, но как-то грустно.
– А почему ты задал этот вопрос?
– Потому что захотелось.
Я прослушала рекламу по радио про дома в Подмосковье и спросила:
– Твоя любовь к маме прошла?
– Нет. – Его голос прозвучал сдавленно. – А как ты думаешь, прошла ли ее любовь ко мне?
– Не прошла. Ты же знаешь, ее любовь очень специфична, – вздохнула я. – Но это не значит, что ее нет. Просто мама такая, какая есть. Не поменяется.
– И когда ты успела стать такой взрослой?
– Уже давно, папа. Уже давно.
– Мне нужно чаще общаться с тобой.
Папа сжал губы так, что они побелели, точно под цвет снегу за окном. По радио опять началось раздражающее тыц-тыц, и я его выключила. Я хотела бы промолчать, но не смогла.
– Да, я это уже слышала. Но общаешься ты чаще с работой.
– Думаешь, я хотел так работать? – В его голосе слышалась печаль, глубокая, проснувшаяся от спячки среди зимы.
– Не знаю. Ты мне ответь.
– Я взрослый, Аня. Я муж и отец. А это значит, что на мне лежат определенные обязанности. Я не могу в один день прийти домой и сказать вам, что уволился и денег не будет. А вы уже привыкли к определенному образу жизни.
Папа отвернулся от меня, насколько это вообще возможно при условии, что мы находились в машине, а он еще и за рулем. А еще он как-то сильно сгорбился.
– Но разве… разве нам нужны такие деньги? Мне не нужны дорогие шмотки или… походы в дорогие рестораны. Счастье не в этом.
– Милая моя, деньги в нашем мире – это все. Ты знаешь, почему я пришел в торговлю?
Я пожала плечами. Не то чтобы я была мала, но меня не вовлекали во взрослые разговоры и споры касательно его работы. Родители решили все сами, без меня и уж тем более без участия сестры. Я лишь помню, что тогда, когда папа поменял работу, наша семья уже начала меняться. Мы переехали в Питер. Не стало больше общих семейных поездок на море к бабушке, мы с папой стали ездить за границу вдвоем. Не было пикников к ближайшим рекам или озерам, зато мне начали позволять покупать красивую и модную одежду, разрешали ходить в кино и в торговые центры, на которые теперь всегда хватало денег. И я оставляла Женю дома все чаще и чаще. Мне было веселее за пределом дома. Если бы я знала, что моей сестре оставалось жить так мало, стала бы я проводить время дома? Не знаю. Потому что, как бы я не любила ее, временами с ней было тяжело. Слишком угнетающая обстановка была в квартире, когда она болела. А мне хотелось веселиться. Мне хотелось, словно ветер, улетать в распахнувшееся окно. Столько было возможностей, столько радости за пределом четырех стен. Даже когда Женя опять попала в больницу из-за очередной болезни, и состояние было очень тяжелым, даже тогда я мало навещала ее.
Я помнила тот последний раз, когда я навестила ее, а на следующее утро она умерла. Я помнила этот больничный запах. Его ни с чем не спутаешь. Я нехотя вошла в палату. Кажется, тогда я даже поругалась с мамой, что несколько дней не заходила к Жене, а проводила эти дни в школе и в прогулках с друзьями. Сестра лежала на кровати, в забытьи, никого не видя, но все равно улыбаясь, потому что она почти всегда улыбалась. А ее ноги в махровых черно-белых полосатых носках были не накрыты простыней, они просто свешивались с кровати. Я быстро обняла ее и убежала. Не смогла находиться там, убеждала себя, что она все равно уже ничего не понимает. Когда я вспоминаю тот день, я почему-то всегда вспоминаю ее нелепые носки. Почему я отметила именно их, а не бледное лицо Жени или ее улыбку, я не понимаю.
После ее смерти я самолично заперлась в четырех стенах на несколько месяцев с книгами. Я ходила по дому, и каждый квадратный метр напоминал мне о Жене, а еще о том, как я виновата. Она просила поиграть с ней в карты, я уходила в кино; она хотела погулять со мной, я, сломя голову, мчалась на посиделки в квартиру мальчика, который мне даже не нравился; она часто говорила что-то неправильно или слишком медленно, храпела и это меня чрезвычайно раздражало. Все эти мелочи до сих пор вспоминаются. И я часто думаю, могло ли все быть по-другому, могла ли я вести себя иначе, могли ли деньги не оказать столько влияния на меня, могла ли я быть по-настоящему хорошей сестрой. Чувство вины, оно такое. Тянется и тянется за тобой. И будет идти рядом со мной вечно.
– Ради денег? – спросила я, оторвавшись от своих тяжелых мыслей, уже заранее зная ответ.
– Да. Я чувствовал себя ничтожеством, когда в какой-то момент, нам не хватило денег на лекарство для Жени. Тогда она заболела воспалением легких, нужен был дорогой антибиотик. А денег не было. Вот тогда я понял, что деньги очень важны. Они, можно сказать, самое главное.