Я слышала, что мама заплакала. Она не ушла. Просто плакала. А мне не хотелось плакать. Мне хотелось все рушить. Так же, как моя жизнь оказалась разрушенной, мне хотелось разрушить этот несостоявшийся дом. И начать со своей спальни. Я вспомнила ужасные розовые стены, вспомнила, как перекрашивала их в цвет, который видела сейчас. Что за жизнь такая, постоянно испытывающая на прочность? Ждет, когда я сломаюсь опять? Ну так вот, я сломалась! Ты рада? Ты смеешься мне в лицо? Ну так и я посмеюсь сейчас. К черту это одеяло! Я скинула его на пол и со злостью топтала своими ботинками, оставляющими грязные следы на белой ткани. Я стянула с себя куртку и бросила себе под ноги. Потом я обратила свой взор на фотографии, висящие на стене. Наша семья полетела в стенку и разбилась, разлетевшись осколками в разные стороны. Моя любовь, Ваня, обнимающий меня, и я, с горящими от счастья глазами, полетели туда же.
– Аня, что ты там делаешь? – с испугом спросила мама. – Я позвонила папе. Он скоро будет.
– Хорошо! – сказала я и разбила вазу.
Я открыла окно. Ветер тут же растрепал мои волосы. Я выкинула визитку Елисея и долю секунды наблюдала, как она летит вниз. А потом я выкинула флешку с песней, посвященной мне, в окно. Ваня, ты прав.
– Аня, открой дверь! Ты что там открыла окно? Ну пожалуйста, открой! Только не прыгай!
– Я уже упала, мама! Уже давно упала!
– Что ты такое говоришь? Открой!
– Нет!
Я засмеялась ветру в лицо. Сходила ли я с ума, или это мои расшатавшиеся нервы, я уже не знала. С раздражением я убрала волосы ото рта. Я подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Похудевшая, как и хотела моя мама, послушная, исполняющая любую ее просьбу. Теперь я стану опять такой? Потухшей? Ну уж нет! Я села на пуфик и достала из ящика ножницы. Последний раз окинула себя, запоминая такой. Я была красивой. Мною играли, как куклой. И только один Ваня увидел меня настоящей. Я вспомнила, какой я была. Зачем? Чтобы опять стать тряпичной куклой, марионеткой, которую все дергают за ниточки? Я подняла ножницы и поднесла к голове. Первая отстриженная прядь волос упала на мои ноги. Как красиво сочетаются черные джинсы и мои волосы, темное и светлое. Я на мгновение залюбовалась этим сочетанием, а потом продолжила стричь волосы, не заботясь о стрижке. Светлые пряди падали и падали мне на ноги, на руки, на пол. Я вся была в волосах, которые целовал сегодня Елисей, которыми так гордились мама и папа, которые так любил Ваня. Что вы все сделали со мной?
Когда дверь открылась, причем не с моей стороны, я сидела перед зеркалом и смотрела на свое отражение. Я не то, чтобы не видела себя. Я видела, но уже другой.
– Аня, – с ужасом воскликнула мама, – что ты с собой сделала?
– Анюта, зачем? – спросил папа, подходя ко мне со спины.
– Не нравится? А мне нравится! Смена имиджа. Стилистам с некоторых пор не доверяю, так же, как и фотографам!
– Ты хоть представляешь, как теперь возвращаться в модельный бизнес? У тебя был свой стиль!
– Мама, Тамань – самый скверный городишка из всех приморских городов России… Какой еще модельный бизнес?
– Но мы же вернемся потом, впереди важный отбор… Что же делать? Может, отрастут?
Папа посмотрел на маму не совсем хорошим взглядом.
– Анюта, все в порядке?
Настала моя очередь смотреть на него не слишком хорошо. Да, папочка, все отлично! Лучше не бывает!
– Все хорошо, – ответила я и улыбнулась. – Я сейчас все здесь уберу. Просто нервишки пошалили.
– Нервишки? – спросила мама дрогнувшим голосом, подходя ко мне и беря отрезанную прядь волос в руки.
– Да.
Я пожала плечами и встала. Волосы посыпались к моим ногам. Мама всхлипнула. Папа зацепил ботинком осколки то ли вазы, то ли рамки от фотографий.
– Аня, может, останешься? – спросил он с надеждой в голосе.
– Нет.
– Почему?
– Вы все испортили. Всю мою жизнь. Это я должна спрашивать у вас “почему”.
Папа промолчал. Мама сокрушалась о моих волосах. Я молчала и сокрушалась о своей разбитой жизни.
Через час все успокоились. Папа уехал. Мама ушла собирать оставшиеся вещи. Я убралась в своей комнате, успела поговорить с Софи, которая уговаривала меня остаться в Москве и одновременно ужасалась моей новой спонтанной стрижке. Никто не понимал, почему я уезжала, почему выбрала из двух вариантов самый неверный, самый трудный. А потом я позвонила Ване. Но он сбросил звонок и прислал фотографию. Там была я, смотрящая на небо. Это была именно та фотография, по которой Ваня сделал себе татуировку. А после пришло сообщение: “Приходи на крышу”.