– Иногда даже слишком. Я столько времени проводил с ним. А потом… потом у дедушки случился инсульт, – начал говорить Ваня, и мне тут же захотелось убежать подальше отсюда, от его голоса, полного страдания. – Он всю свою жизнь занимался спортом, не пил и не курил, очень редко болел. И вот из-за кровоизлияния он в реанимации, весь бледный, в бессознательном состоянии, не может встать, не может сам есть. Такого дедушку я прежде никогда не видел. И не хотел, чтобы он был таким. – Я накрыла ладони Вани своими. Главное, чтобы он не заметил, как задрожали мои руки. – Отец достал лучших сиделок, был готов оборудовать дом для передвижения в инвалидной коляске. Нам сказали, что шансов, что дедушка встанет на ноги, нет, так же как нет шансов, что он будет вменяемым. В его мозгу произошли необратимые изменения. – Ваня прикрыл глаза, а когда открыл, произнес безжизненным голосом. – И тогда я захотел, чтобы он умер. Потому что не мог представить себе, как дедушка, когда-то полный сил и достоинства, будет мучаться в кресле, будет не узнавать нас, будет просто существовать. И на следующий день он и правда умер.
– Ваня…
Я обняла его так крепко, будто хотела забрать его печаль, его грустные воспоминания, поедающее изнутри чувство вины.
– Никто не хочет, чтобы его близкие мучились.
– Но я хотел, чтобы он умер! – Его плечи поднялись и опустились в глубоком вздохе.
– Неправда. Ты не хотел такой жизни для него. Он бы тоже этого не хотел.
– Но он бы жил!
– Разве это была бы жизнь? Как растение, за которым нужен постоянный уход. В тебе говорит твой эгоизм, потому что очень нелегко жить на этом свете без близкого человека, который был очень дорог. Я знаю это как никто другой. Кроме того, неужели ты и вправду думаешь, что только из-за твоего желания он мог умереть?
– Мне было четырнадцать. Я действительно так думал…
Ваня замолчал, уткнувшись мне в плечо. Теперь мне было понятно, почему он стал вытворять безумные поступки. Он пытался справиться со своими проблемами в одиночку, потому что обратиться было не к кому. Его мама была всегда далека от него, папа все время на гастролях, а бабушка замкнулась в своем горе. Примерно такая же ситуация была и у меня. Но теперь мы были друг у друга. Я прильнула к его щеке и ощутила на ней соленую влагу. Ваня беззвучно плакал. Мое сердце раскалывалось от жалости, оно не могло вместить всего этого. Я осыпала поцелуями его щеки и глаза, обняла так сильно, как только могла. Я не могла забрать его боль, так же, как не могла избавиться от своей. Она будет частью нас всегда. Но я могла успокоить Ваню. Человек, который знает, что такое горе, который прочувствовал его от и до, всегда может утешить другого. Я тихо запела колыбельную, которой он сам не так давно поделился со мной. И в темной комнате, освещенной лишь тусклым светом фонаря, две тени на стенах обнимались и были одним целым в своем горе и в своем счастье.
Я проснулась ранним утром, когда только начало светать. Ваня тихо спал рядом. Сейчас он выглядел совсем мальчишкой, у которого не было никаких тревог и волнений. Я смотрела на его умиротворенное лицо, пытаясь успокоиться. Мне вновь приснился кошмар, но в отличие от предыдущих он был таким нереальным, как будто я смотрела кино со своим участием. Странно было то, что жар, превращающийся в озноб и обратно, не проходили. А еще болело горло так, что не оставалось сомнений в том, что я простудилась. Мне срочно нужен был горячий чай. Я встала и накинула на себя теплый плед. Кинув свой взгляд на окно, я не поверила своим глазам. Огромными белыми хлопьями медленно падал снег. Это было так волшебно, так внезапно, словно прекрасный сон. Первый снег в октябре.
Я не помнила, как оказалась уже не дома, а на лужайке, припорошенной никем нетронутым снегом. Под ногами шуршали замерзшие листья. Еще вчера лил дождь, а сегодня все было в серебре, будто в сказке. Как в детстве, я подняла руки к серому небу, величественному и прекрасному, и закружилась. Так мы когда-то делали с сестрой. Мы ловили языком снежинки, и это было лучше мороженого, лучше всего на свете. Так выглядело счастье. А теперь все это проделывала я одна.
Ко мне подбежал Тобик, наверное, не понимая, чем занималась эта странная девушка этим необычным осенним утром. Решив, что я с ним играю, он весело залаял и забегал по белоснежному ковру, оставляя свои следы. А снег все шел и шел, и улыбка не сходила с моих губ.
– Аня, ты не замерзла? – Ваня, в своей смешной пижаме, виднеющейся из распахнутой куртки, оказался рядом со мной и протягивал мне пальто.
Только сейчас я сообразила, что вышла на улицу в свитере, пледе и сапогах, наскоро надетых на ноги и даже не застегнутых до конца. Но все это не затмевало то, что творилось вокруг. Это был, словно покинутый давным-давно мир, тот, который раньше я уже видела, но забыла.
– Смотри какая красота! – сказала я шепотом, боясь спугнуть сказку.
– Да… – протянул Ваня, не отрывая взгляда от меня.
Мы придвинулись друг к другу так близко, что я могла разглядеть узоры снежинок на его ресницах. Какое-то время мы боялись даже дышать.