Мама пристально посмотрела на меня, оценивая насколько велика вероятность моего вранья. И тогда она поняла.
– Аня… Прости меня, если можешь, прости! Я так тебя люблю!
– Я тоже, мама. Я тоже.
Мы обнялись, как давно не обнимались. Где-то внутри меня разлилось тепло. Я помнила это ощущение. Мне прекрасно было известно, что мама не изменится. Она такая. Я всегда это знала. Но теперь я поняла свою ошибку. Нельзя было копить свою обиду по отношению к маме в себе. Нужно было сказать сразу, не взирая на ту боль, которую ей причинили мои слова. Я была ребенком, переживающим все в себе, потому что доверие к родителям угасло вместе со смертью моей сестры и окончательно закрепилось насилием, причиненным посторонним человеком. А сейчас, я, кажется, стала выше этого. Маленькая девочка перестала бояться сказать правду. Перестала бояться чего-то нового. Перестала бояться жить.
***
Красный – цвет любви. Красный пион – символ Любви. Ваня это вычитал в интернете и сразу же отправил болеющей Ане в подарок букет этих пышных цветов. Получила ли она его или нет, ему было неизвестно, но он все-таки надеялся на благоразумие ее мамы. Хотя о каком благоразумии идет речь, если Виктория не разрешала им общаться даже посредством сообщений. Оставалось просто ждать, когда ангина просто оставит Аню в покое. Легко сказать и трудно сделать. После того, как Ваня узнал, почему в глазах девушки столько боли, он сам долго не мог нормально заснуть. Мрачные мысли поглотили его. Лишь в домике у бабушки, когда он сам выговорился, хоть и не совсем до конца, он вдруг понял, что они нашли друг друга, разбитые и несчастные, для того, чтобы склеить их осколки вместе воедино. Смогут ли, это уже был другой вопрос.
– Ты что-то совсем грустным стал, – сказала Ване Диана, когда они после кино зашли в суши бар.
Рыжеволосая девушка видела упадническое настроение своего кузена, и в ее голове вертелась одна и та же мысль: “Только не опять!” Она, как никто другой знала,
– Еще немного и у братика потекут слезки…
Ваня наградил кузину пронзительным взглядом. Диана, поправив изумрудный шарф, замолчала, а потом резко произнесла:
– Ты ее любишь, да?
– Да, Ди, люблю.
– И… каково это… любить? Расскажи мне, творческий человечек, на что это похоже?
– Представь, что ты стоишь под холодным проливным дождем. – Ваня на секунду замолчал, непонимающе глядя на внезапную ухмылку девушки, а впрочем, она быстро ушла с ее губ. – Стоишь и мерзнешь. Ты так замерз, что не можешь ступить и шагу. А потом появляется Солнце. Оно одно единственное, твой центр, твоя самая яркая звезда. Ты защищаешь его от грозовых туч. И оно тебя согревает постепенно, не спеша.
– Главное, не сгореть дотла, – хмыкнула Диана.
– Все может быть. А почему ты спрашиваешь? Неужели моя эгоистичная сестренка наконец-то влюбилась?
– Возможно…
– И кто счастливчик? Я его знаю?
Диана посмотрела в глаза своему собеседнику и медленно помотала головой.
– Это большая тайна, братик. Как-нибудь я тебе ее открою А сейчас давай жрать! Эта романтичная хрень меня достала!
– Узнаю свою сестренку!
Они набросились на еду. А девушка где-то между салатом с водорослями и роллом с креветками поняла, что с того самого дождливого дня, когда она подвернула ногу, она больше не мерзла. Ей было тепло.
Был вторник, ничем не примечательный и скучный, проносящийся мимо, как и любые другие дни. Когда болеешь не замечаешь разницы во времени. Завтра, при хорошем раскладе, меня должны были выписать. Моя болезнь ушла, оставив после себя обновленную меня. Мое желание, наконец, выйти из той клетки, где сидела так нескончаемо долго, оказалось очень сильным.
Я сидела на подоконнике в своей спальне и смотрела в окно. Последние листья падали с деревьев, медленно и торжественно, как будто знали, что за ними наблюдают проходящие мимо люди, кутаясь в свои теплые куртки и шарфы. А в нескольких сотнях метров от моего дома, на футбольном поле, под моросящим дождем, одетый лишь в шорты и футболку, тренировался Ваня. Из своего окна я видела, как вместе с другими парнями, несмотря на внезапно начавшийся дождь, они продолжили играть как ни в чем ни бывало.
Прошла неделя с моего примирения с мамой. Но легкость, окутавшая меня поначалу, была обманчивой. В нашем общении ничего не поменялось, кроме того, что моя обида прошла, а вместе с ней ушли и кошмары. Я стала рисовать, украдкой, будто делала что-то скверное и неправильное, но от этого было даже интересней. Как в детстве, когда прятала свои сокровища от родителей. Мама вернула мне телефон, и теперь я могла общаться с Ваней, хотя в наш дом его все еще не пускали, объясняя тем, что я могу быть заразна. Мы переписывались, разговаривали по скайпу, но я все равно скучала по нему так сильно, что сейчас, смотря в окно, я хотела лишь одного: чтобы друг от друга нас не отделяло прозрачное стекло.