Вдруг словно кто-то толкнул Цзинь Фын: она поняла, что засыпает, и испуганно разомкнула веки. Но видение сада все еще было так ярко, что ей не сразу удалось его отогнать.
Она вздохнула и встала. Словно и сейчас еще она чувствовала на себе взгляд полицейского или садовника. Даже оглянулась. Но никого поблизости не было. Она вышла на улицу, так как ей нужно было попасть в музей – там был пост партизан. Он помещался в подвале калорифера.
Этот тесный подвал, со стенами, покрытыми толстым, словно бархат, слоем копоти, был оборудован в здании музея в конце XIX века каким-то европейским инженером. Им пользовались долго, неумело и небрежно. С годами он стал еще более черным и душным, чем тогда, когда его строили. В нем ведь не только не было окна, но даже ни единой отдушины или вентиляционной трубы.
Если проникнуть в огород за музеем, то можно войти в ямку, встать на корточки и, проползши шагов двадцать под землей, влезть через калориферное отверстие прямо в подвал. Там горит тусклая лампочка и в углу под старым мандаринским панцирем спрятан радиоприемник. А на калорифере постелен ковер.
В подвале живет бывший сторож музея товарищ Хо. Полиция считает его бежавшим к красным, но на самом деле он остался в городе. Об этом не знает никто, кроме командиров партизанских отрядов, их самых доверенных разведчиков и связных.
Из калориферного подвала есть второй выход – прямо в музей. Он загорожен шкафом, у которого отодвигается задняя стенка. В шкафу лежит всякий хлам, а снаружи к нему прислонены потемневшие полотна старинных картин. А чтобы картины кто-нибудь случайно не отодвинул, они прижаты тремя тяжелыми изваяниями из мрамора.
Теперь наверху в музее новый сторож, Чжан Пын-эр, тот, что раньше был посыльным. Чжан служит в музее уже восемнадцать лет. Теперь он приносит бывшему сторожу Хо пищу и наблюдает за обоими выходами из подземелья, чтобы гоминдановцы не могли неожиданно поймать Хо, если дознаются о подвале. Но только они, наверно, не дознаются, потому что о нем никто, кроме Хо и Чжана, здесь не знает.
Когда Цзинь Фын пришла на огород за музеем, сторож Чжан ел суп из капусты. Девочка была голодна, и суп так хорошо пахнул, что она не удержалась и втянула носом этот раздражающий аромат. Чжан увидел это и отдал ей палочки:
– Ешь, а я тем временем разведаю.
Девочка с жадностью проглотила глоток теплой жидкости и выловила один капустный листик. Когда Чжан вернулся, палочки лежали поперек плошки и супа в ней было столько же, сколько прежде. Сторож вложил палочки в руку девочки и сказал:
– Ешь, а то я рассержусь.
– У нас под землей всего больше, чем у вас. Зачем я буду вас объедать? – солгала она, хотя ей очень хотелось есть, и она знала по самой себе, как трудно приходится с питанием «красным кротам».
Сторож взял плошку в обе руки и сделал вид, будто хочет выплеснуть суп; тогда она испуганно схватила палочки и быстро съела все.
– Теперь полезай, – сказал Чжан. – Вокруг спокойно.
Девочка пошла в конец огорода, где росли кусты шиповника, и юркнула в скрытую среди них ямку.
Когда она вылезла из калориферной трубы в подвал под музеем, то сразу увидела, что старый Хо чем-то обеспокоен. Он делал то, что позволял себе только в самых-самых крайних случаях, когда очень волновался: сидя на корточках, курил крошечную медную трубочку. Хотя в трубочке было табаку не больше, чем на две-три затяжки, все же это было очень рискованно. Если гоминдановцы почуют малейший запах дыма в комнате, куда выходит потайной лаз из шкафа, загороженного картинами, они могут начать поиски.
Девочка с укоризной поглядела на Хо, как старшая на шалуна, и старик смущенно придавил тлеющий табак почерневшим пальцем.
Хо был совсем серый и страшный – еще более бледный, чем ее командир. Ведь Хо был старик и, подобно «красным кротам», тоже жил под землей, но жил один. Совершенно один, без товарищей, и уже совсем никогда не бывал наверху.
Хотя никто не мог их услышать, Хо сказал шепотом:
– Сейчас же идите в магазин.
– Зачем?
– Таков приказ.
Девочка почувствовала, как сжались его пальцы на ее плече.
– Сейчас же идите, это неотложное дело.
– Хорошо, – сказала девочка как могла более твердо.
Но ухом, привыкшим улавливать малейшие шумы и интонации, Хо различил в ее ответе колебание. Она потупилась и повторила:
– Хорошо.
Она было поднялась, но почувствовала, что сейчас упадет от усталости.
– Что с вами? – спросил Хо.
– Если вы разрешите, я совсем немножко отдохну.
Его пальцы, не отпускавшие ее плеча, сжались еще крепче, и он сказал:
– Дитя мое, нужно идти.
– Да, я пойду, – послушно сказала девочка, – но позвольте мне сказать вам о добром докторе Ли Хай-дэ.
– Что вы хотите сказать об уважаемом докторе?
– Он очень, очень болен… – Девочка на миг закусила губу, чтобы удержать слезы, которые едва не показались у нее на глазах при воспоминании о докторе Ли. Но, собрав силы, она твердо повторила: – Он очень болен, совсем лежит. Если его возьмут теперь полицейские, он уже никогда, никогда не будет жить.
– А где он? – спросил Хо.
– Доктор Ли в домике своей матери.
