Эта неуклюжая, но всем понятная характеристика: «дармоед советской власти» висела над нами как постоянный призыв: «бить, бить». И мы били. С утра до вечера наши взоры были устремлены к небу с одним-единственным призывом: «Покажись!» И стоило противнику появиться в бледном сиянии знойного неба, как начинался «танц-класс».
Да, мы дрались! Противник должен по сей день помнить неизменное соотношение потерь – три к одному в нашу пользу.
После той кампании Прохор дрался на финском фронте. Я встретил его не скоро. В одесской биллиардной он с ожесточением заколачивал шары так, что лузы вылетали вместе с кусками бортов.
– Ты можешь понять меня? – мрачно сказал он, когда мы за стаканом вина справляли нашу встречу. – Худо мне.
– Может быть, не так уж худо? – сказал я. Он помотал своей тяжелой, словно вырубленной топором головой:
– Худо. Я – «дармоед советской власти»! Это надо понять. Полгода гнию на границе, рубать не велят!
– Не велят – значит, так нужно, – возразил я, – значит, это в порядке вещей.
– У тебя всегда все в порядке, – огрызнулся Прохор. – По полочкам разложено: тут нужно, там не нужно. Я так не могу. Я же знаю: эти скрипки рано или поздно нам свинью подложат. Так дайте же мне рубануть. Знаешь, какие у меня ребята в полку?
– Представляю себе. Подобрал?
– Х-ха!
– Потерпи.
– Разве это жизнь для истребителя: глядеть, как «скрипки» на той стороне границы елозят, и не сметь рубануть? Эх, только одно и остается: сплясать с горя. А ну, старик, есть у тебя «Лявониха»[9]?
Пластинка его любимой «Лявонихи» нашлась, и мы сплясали. Снизу пришли просить пощады: танец был жестоким испытанием для соседей.
С тех пор я его не видел. Мне говорили, что он снова был отрешен от командования частью. Случай был такой, какой и должен был с ним произойти: «скрипач» перелетел бессарабскую границу и углубился в нашу сторону. Таких велено было принуждать к посадке. Важно то, что приказ был ясен: сажать. Но на этот раз дело шло уже к вечеру, и, если верить Прохору, румынский самолет мог уйти от нашего звена, пользуясь надвигающейся темнотой. А Прохору только этого и нужно было: он рубанул. От скрипача остались обгорелые обломки. Прохор редко мазал.
Никакие оправдания не помогли. Прохора лишили командования частью.
Помнится, за прощальным стаканом он заверил меня, что исправится, и поделился своими успехами в новом деле: он тренировался в работе ночью.
– Чтоб ни днем, ни ночью… Понятно?
– Чего понятней!
Прошло не менее года. Мы не видались. И вот я столкнулся с ним – он командует частью ночных истребителей. Часть на блестящем счету.
– «Дармоедов, советской власти» у меня нет, – с гордостью заявил он мне.
Дело было у меня дома, и никто не мог нам помешать поставить «Лявониху». Тяжелые сапоги Прохора гремели на весь дом. Я с восхищением глядел на неунывающего гиганта.
– А ты все такой же, – сказал он, словно жалеючи, – цирлих-манирлих. Да ты уж не немец ли, а? Впрочем, знаешь, что касается порядка, я тоже… того: изменился. – Он многозначительно поднял крепкий, как сук, палец. – Порядок у меня теперь на первом плане.
– Свежо предание… – недоверчиво сказал я.
– Не говори. Ежели, я пожелаю… Ого! У меня теперь, как в лучшем доме: порядок прежде всего.
– К примеру?
– А вот, – он насупил брови, и лицо его выразило решимость. – Нынче, брат, народ стал увлекаться тараном. Спору нет: ежели нет другого способа ссадить гада, так бей самим собой, своей машиной. Это правильно. Но в том-то и дело: молодежь маленько перегибать стала. Глядишь – у него и боекомплект еще не израсходован, и позиция выгодная была, и сам невредим, а чуть что – норовит винтом фрица по хвосту рубануть либо даже по крылышку. Были и такие.
– Зато верняк, – сказал я.
– Верняк-то он – верняк, но кому нужен такой размен: истребитель на истребитель? Это нам невыгодно. Если еще бомбардировщик, идущий к цели, так-сяк. И то один на один – не годится. У нас по-прежнему должно быть: три к одному. Вот наша пропорция – большевистская. За одного нашего – трое фрицев.
– Так что же ты решил?
– Решил я с горячностью молодежи бороться. – Прохор встал и в раздумье прошелся по комнате. – Запрещаю. Запрещаю таран, ежели он не вызван необходимостью. Понятно?
– Ты это мне?
– Тебе и прочим…
К вечеру мы были на аэродроме. Ночь была ясная, лунная. Прохор ушел в воздух с первым же вызванным по тревоге звеном. Следом ушли второе и третье звенья. В мутном серебре лунного света я видел несколько мгновений его звено, но задолго до боя, конечно, потерял. Когда я сел, Прохора еще не было. Не вернулся он и тогда, когда все сроки посадки прошли. Оба его ведомых давно спали. Я не мог уснуть и каждые пять минут забегал к начальнику штаба узнать, нет ли известий о Прохоре. Ничего не было.
Только утром, когда я наконец забылся тревожным сном, мне показалось, что я слышу его голос. Прислушался. Действительно – Прохор.
– …Ну что тут было делать: рубанул я ему по заду – и вся недолга. Да, видать, неудачно. Винт у меня стал бить так, что, того гляди, мотор вырвет. Вот и пришлось садиться, где попало.
