Ни начальник разведки, ни тем более простой боец не имели представления о том, что этот боевой эпизод был вовсе не началом штурма Тайюани, а одной из последних фаз падения этой сильной крепости врага, столько времени державшейся в тылу НОА. Впрочем, не только эти двое не знали истинных размеров победы под Тайюанью. А ведь здесь было взято в плен около восьмидесяти тысяч гоминдановских солдат из числа девятнадцати дивизий, составлявших гарнизон крепости. Остальные, пытавшиеся остановить победоносное наступление народа, были уничтожены…
Но ни начальник разведки, ни простой боец этого еще не знали. Они еще только гадали о том, что, может быть, скоро Тайюань падет и войска НОА, освободившиеся от ее блокады, двинутся дальше, на запад, чтобы изгнать врага из Нинся, Ганьсу, Цинхая и Синьцзяна.
Оба они не могли еще иметь представления о том, что меньше чем через месяц после падения Тайюани падет и главная база войск и флота иностранных интервентов в Китае – Циндао – и солдаты чужеземной морской пехоты уйдут из Китая, чтобы уже никогда-никогда в него не вернуться. Пройдет не два года и даже не год, а всего шесть лун, и на весь мир прозвучит клич Мао Цзэдуна: «Да здравствует победа народно-освободительной войны и народной революции! Да здравствует создание Китайской Народной Республики!»
И начальник разведки отряда «красных кротов», бывший мельник из Шаньси, и молодой боец, чьего имени не сохранила история, – тот, который, как драгоценнейшую ношу, держал на руках маленькую связную Цзинь Фын, – услышат этот призыв, если только не к ним будут относиться скорбные слова председателя Мао – слова, которые миллионы людей будут слушать, склонив головы: «Вечная память народным героям, павшим в народно-освободительной войне и в народной революции!..»
Но сейчас ни тот, ни другой не знали, что будет через полгода, как не знали того, что случится завтра и даже через час.
Сделав несколько затяжек из трубки, раскуренной спутником, молодой боец поднимался и шел дальше. Так прошли они больше четырех ли и приблизились к последнему разветвлению: направо галерея уходила к деревне, лежащей на пути в миссию; налево, через какую-нибудь сотню шагов, были расположены пещеры, представлявшиеся им не менее близкими, чем отчий дом, ибо в них они провели много-много дней среди своих боевых товарищей. Тут старый рябой шаньсиец остановился.
– До выхода, ведущего к миссии, по крайней мере, два ли, – сказал он, словно про себя. – И кто может знать, свободен ли этот выход и приведут ли нас ноги в миссию… А здесь, в старом штабе, есть наша верная боевая подруга, с руками, легкими и искусными… Наш ученый доктор Цяо…
– Да. Она, наверно, сидит и ждет нашего прихода, готовая подать помощь тому, кому суждено вернуться, пролив свою кровь.
Бывший мельник еще раз осветил фонарем знакомый знак на стене и повернул к своему штабу.
Доктор Цяо, как всегда в дни боев, сидела насторожившись в белом халате и в белой косынке на голове. Эта косынка совсем сливалась с ее седыми волосами, хотя Цяо было всего тридцать лет. Но последние два года, проведенные под землей, были как двадцать лет, и черные волосы молодой женщины стали серебряными.
Она издали услышала отдававшиеся под сводами шаги и поспешно засветила два фонаря над столом, покрытым белой клеенкой.
Потревоженный непривычно ярким светом, радист зашевелился за своей земляной стеной и высунулся из-за приемника, сдвинув с одного уха черную бляху наушника.
Войдя в пещеру, начальник разведки посторонился. Он уступил дорогу бойцу и поднял фонарь над головой. Желтый блик упал на бесформенный сверток одеял, лежавший на дрожащих руках бойца. Руки бойца так затекли, что Цяо торопливо приняла сверток и сама осторожно опустила его на скамью.
Когда начальник разведки увидел то, что оказалось под одеялами, откинутыми Цяо, он отвернулся, и фонарь закачался в руке этого много видевшего на своем боевом пути человека. Старый шаньсиец и не заметил, как рядом с доктором Цяо очутился худой, изможденный доктор Ли, которого позавчера принесли сюда бойцы отряда.
Доктор Цяо, напуганная широко открытыми глазами Ли, сделала порывистое движение в его сторону.
– Что с вами, уважаемый доктор?
Но Ли молча, слабым движением худой, прозрачной руки велел ей вернуться к столу, на который уже переложили раненую.
По мере того как доктор Ли смотрел на Цзинь Фын, брови его сходились, глаза утрачивали свою обычную ласковую ясность и лицо принимало страдальческое выражение. Бледный высокий лоб прорезала глубокая морщина напряженной мысли. Он, пошатываясь, подошел к операционному столу и негромко, но очень твердым голосом сказал доктору Цяо:
– Это вам одной не по силам.
И добавил несколько слов, которых не понял никто, кроме доктора Цяо.
Она несколько растерянно поглядела на него, но Ли так же тихо и строго сказал:
– Прошу вас: шприц! – И пояснил: – Для меня самого.
