Быстро светало.
Ивашкину пора было бы уже привыкнуть к здешним внезапно наступающим рассветам, и так же мгновенно наваливавшейся вечерней темноте. А он не перестает удивляться. Вот и теперь только проклюнулась над горизонтом узенькая светлая полоска, как тут же показался краешек оранжевого солнечного диска, над пустыней разлился свет, на гладкие спины барханов упали розовые блики. И сами барханы будто бы отодвинулись от машины, стали ниже, чем казались в темноте, утратили свою диковатость, неуютность и вроде бы ожили.
По зализанному ветром песку засновали юркие серенькие пустынные сойки. По ближнему склону, оставляя двойной рубчатый след, поползла черепаха. Из норки возле оголенного желтого, как обмытая дождями кость доисторического животного, корня саксаула вынырнула песчанка, застыла столбиком и безбоязненно уставила глаза-бусинки на людей.
Взгляд Ивашкина разом схватил все это, но мысли оказались далеко отсюда, наверное, потому что он любил другие рассветы. Особенно те, какие встречал он вместе с Катюшей. В его родимой сторонке летние ночи очень коротки, светлы. Хотелось иной раз, чтобы они потемнее были, чтобы не могла Катюша разглядеть, как алели его щеки, когда он обнимал ее за плечи.
Эх, чего зря бередить душу! Все, о чем подумал Ивашкин в эту минуту, далеко, не дотянешься. Потому спускайся с облаков на землю, тем более что капитан Рыжов подал команду спешиться и разрешил курить.
Перешагивая через борт, пограничники соскакивали, крушили сапогами хрупкую потрескавшуюся корочку, покрывавшую площадку, переговаривались:
— Далеко, пожалуй, отъехали?
— Петляли больше. Не думаю, что далеко.
— Километров тридцать?
— Нет, меньше.
Подошел старший сержант Тагильцев, послушал.
— По карте ровно двадцать три километра, так что не спорьте и не гадайте, — сказал он.
— Глядите, колодец…
Действительно, в дальнем углу площадки возвышался колодезный сруб, над ним стояк с деревянным колесиком-блоком, тут же выложенный из камня желоб для воды.
Вслед за капитаном Рыжовым из кабины вышел Берды Мамедов, среднего роста туркмен лет тридцати. Он приветственно махнул рукой пограничникам, блеснул скобочкой белых зубов.
— Салам алейкум!
— О, знакомый, — тут же отозвался Герасимов, проявив познания в туркменском языке. — Алейкум салам, елдаш бригадир!
Хорошо знакомый пограничникам колхозный бригадир, как он сам назвал себя «начальник над всеми чабанами», частенько навещал пограничную комендатуру и заставу. В последний раз был совсем недавно, в День Победы, как участник войны. Пришел тогда в армейской гимнастерке, а на ней наград — в глазах зарябило. Отечественная Война II степени, Красная Звезда, Слава да «Знак Почета» — этот орден уже здесь, за овцеводство, получил. И медалей целая шеренга за освобождение и взятие разных европейских городов. Герой, одним словом.
Между тем Берды Мамедов подошел к солдатам. Каждому пожал руку. Сам он был сложения не богатырского, а ладонь тяжелая, жесткая, пожатие сильное. Обычно туркмены неторопливы, степенны, а этот легок, стремителен, полы ватного халата, туго перетянутого в поясе, при ходьбе развеваются. Под халатом армейская гимнастерка, может, та самая, в какой приезжал на заставу. Черные быстрые глаза весело смотрят из-под надвинутой на лоб лохматой бараньей шапки.
— Вот кто сюда дорогу показал, — глядя вслед Берды, удалявшемуся вместе с капитаном Рыжовым и сержантами, сказал Герасимов. — Сами мы заплутали бы в этих барханах, а он их насквозь прошел. Только когда же он к нам подсел, я что-то не заметил.
— Ты, должно быть, в это время дремал, видел сны про синее море, белый пароход и ясноокую красавицу, — поддел его сосед по койке в отделении, тоже старослужащий солдат Корнев.
— Петро, ты мое море не трогай, — нахмурился Герасимов. — Я ведь твоего Ростова-города не задеваю.
— Ладно, не буду, — согласился Корнев, парень добродушный и покладистый.
Только был он не из города Ростова, а из области Ростовской, истинный хлебороб, тракторист, родственная душа Ивашкину, как сам он считал, потому что тоже вырос в селе. Его сильные, в узлах мускулов руки, втянутые в повседневную крестьянскую работу, постоянно искали дела. Казалось, он не ведал усталости и, бывало, даже после ночной службы, возвратившись на заставу на рассвете, чистил оружие, завтракал и то отправлялся на конюшню помогать дневальному убираться, то пилил и колол дрова для кухни, а то брал метлу и подметал двор. Если старшина или отделенный посылали его отдыхать, он широко улыбался и басил в ответ:
— А, нехай… успею выспаться.