Он подумал, что Тагильцев согласится разрешить сесть за письмо. Но когда увидел старшего сержанта уставшего, со слипающимися глазами, не стал ему докучать. Решил, не поздно будет и завтра написать письма. И он с теплым чувством в душе еще раз взглянул на отделенного, уснувшего мгновенно, едва успев уронить голову на подушку.
С вечера Ивашкину спать не хотелось, а сейчас по команде «В ружье!» пробудился с трудом. Вскочил, торопливо засобирался.
Между тем пограничники уже выбегали во двор. Ивашкин, чтобы не отстать, на ходу застегивал ремень, успел заметить, что койка Тагильцева была заправлена. «Стало быть, поднялся раньше всех», — подумал он.
Который был час, Ивашкин не знал. На дворе стояла непроглядная темень. Зачем снова подняли заставу? Ну, ясно — нарушителей-то не задержали. Куда, на какой участок бросят? Э, да не все ли равно — повсюду пески, безводье, а днем еще и нестерпимый зной.
От старослужащих Ивашкин наслышался — вот погоди, подойдет июль, тогда и ночью от жары спаса не будет. Июль наступил. И точно: предсказания солдат сбылись — ночью стояла духота. Лишь под утро воздух немного свежел. Ивашкин даже холодок спиной ощутил, поглядывая на темное небо, усыпанное крупными, мерцающими звездами.
Посапывая, позевывая, стоявший рядом Герасимов, натягивая через голову шинельную скатку, сказал:
— Как считаешь, брат Ивашкин, не лучше ли в данный момент шинельку на плечи накинуть? Скатка, она что, шею только трет, — приговаривал он, подтягивая ремень и оправляя гимнастерку. Махнул рукой на светящиеся окна в штабе комендатуры. — Гляжу, командиры наши там тоже собрались… А я вот все пытаюсь подсчитать, сколько за свою службу недоспал…
— За чем дело стало? Может, этот факт имеет научный интерес, — посоветовал кто-то из солдат сипловатым со сна голосом.
— Жуткое дело! И когда я этот недосып буду восполнять? — Герасимов снова зевнул, щелкнул зубами, словно собака, пытающаяся поймать досаждающую ей муху, вздрогнул. — Закурить бы, что ли?
— Не велено. Так что прячь курево, — остановил его тот же сиплый голос.
— Долго еще стоять? — пробурчал Герасимов.
— Сержанты в штаб убежали. Потерпи чуток: уж если подняли, так не для того, чтобы постоять на дворе под звездами да снова идти сны досматривать.
— Ух… вовек дежурному не прощу. Сон не дал досмотреть… Схватил меня за плечо своими ручищами… Аж испугал…
…В штабе хлопнула дверь, в полосе света, падающей из окна, мелькнул старший сержант Тагильцев, кто-то еще, и Герасимов замолчал.
— Отделение, равняйсь! — подойдя, негромко скомандовал Тагильцев.
Он проверил, не забыл ли кто что-либо из снаряжения. А что можно забыть? Ивашкин сам себя проверил: скатка на нем, автомат на плече, малая саперная лопатка в брезентовом чехле, за спиной вещевой мешок, в нем запасные портянки, мыло и зубная щетка… Все имущество на нем и при нем.
Мимо прошел Воронов, бывший его отделенный.
— Ого, Ивашкин идет в гору, — воскликнул он с усмешкой и спросил Тагильцева: — Берешь его?
Ничего не ответив, Тагильцев подошел к Воронову, взял его под локоть, отвел в сторонку. Ивашкин стоял на левом фланге отделения, ближе всех к сержантам, хотя и плохо, но все же расслышал их короткий разговор.
— Знаешь, с людьми своего отделения я разберусь сам. Перестань совать нос туда, куда тебя не просят, — глухо, стараясь сдержать себя, сказал Тагильцев.
— Я в том смысле… Нешуточное дело предстоит, не подведет тебя Ивашкин?
— Он солдат не хуже других… И прошу тебя, оставь в покое Ивашкина. Все твои эти сомнительные шуточки не на пользу ему, а во вред. В том числе и тебе самому.
— А мне-то почему?
— Верить надо в человека, хорошее в нем искать. А ты норовишь ткнуть носом в какой-нибудь недостаток. Ставишь одну и ту же пластинку, кому это приятно?
— Твоему Ивашкину надо менять характер. Иначе с пограничной службой ему не совладать.
— По-твоему, характер — это вроде шаровар. Пришел к старшине в каптерку, попросил на размер больше, старые тесноваты. А потом… Ивашкин уже не тот, каким был раньше.
Они разошлись, каждый к своему отделению.
Проверяя снаряжение у пограничников и после трясясь в кузове машины на жестком сиденье, Тагильцев, вспоминая этот разговор, невольно хмурился. Почти на эту же тему они говорили вечером с начальником заставы капитаном Рыжовым, когда производили расчет личного состава для выполнения предстоящей задачи.
— Поедут наиболее опытные, выносливые пограничники. Обстановка неясная, местность незнакомая. От каждого в любую минуту может потребоваться полная самостоятельность, — озабоченно говорил капитан. — Любой должен быть готов действовать в одиночку…
— Разрешите мне взять свое отделение в полном составе, — упрямо тряхнул головой Тагильцев.
— Самых молодых, к примеру, Ивашкина, оставьте дома.