Вспомнилось ему прошлогоднее лето, вернее, пора уборки хлебов. Он тогда еще был дома, «счетоводил». В колхозе торопились собрать урожай до дождей, до наступления холодов. В помощь жаткам бросали жнецов с серпами. Жаркая уборочная пора выметала людей на поле и из правления, складов и мастерских. От зари до зари, не разгибая спины, работали колхозники на полях, торопясь убрать хлеб до последнего колоска. Ивашкин тоже проводил дни на поле с серпом, жал рожь, вязал снопы, ставил суслоны. Ему не хотелось отстать от других, и он работал до ломоты в пояснице, до того, пока в глазах не начинали плясать оранжевые чертики. Зато приятно было вечером поглядеть на поле, усеянное суслонами. Они толпились веселой гурьбой по желтому жнивью, как маленькие домики под веселыми светлыми конусами-крышами.
С поля Ивашкин шел не домой, а в правление, подбивал «бабки» и готовил общую сводку результатов уборки за день. Приходил председатель, и они вдвоем выводили «цифирь» на большой доске возле входа в правление, чтобы утром, уходя в поле, колхозники видели, сколько они наработали за минувший день, знали, кто в числе передовиков и кто отстает.
Неожиданно в рекордисты выбился один из парней. День за днем начал на жатве перекрывать норму. И парень-то не из тех, кто радел за дело, за общий успех. Часто пререкался и бузил, требуя у бригадира работы «не пыльной, но денежной». А насчет гулянок — первый заводила, не дурак выпить, любитель позадираться и помахать кулаками. Частенько сам хаживал с «фонарем» под глазом, но другим от него тоже доставалось. Побаивались его многие ребята, потому как силенкой он не был обижен, кулаки имел пудовые. Ивашкин тоже обходил его стороной; ну его, свяжись, так пересчитает ребра, отмолотит не задумываясь.
— Ты погляди, Федя, какие пули отливает наш увалень. И его захватил общий боевой настрой, — говорил председатель, энергично стуча школьным мелком по доске показателей.
Не отозвался Ивашкин, не разделил восторга председателя. Уже когда домой шли, высказался, мол, не липовые ли успехи, которым порадовался председатель.
— Тебе же сводки дают звеньевые и бригадиры. А они люди честные, я им доверяю. Так что, Федя, факты — упрямая вещь, — хлопнул он Ивашкина по плечу.
Это верно, факты налицо, и все же… Не дойдя до своей калитки, Ивашкин повернул и заторопился в поле. Сжатую парнем делянку он отыскал скоро. Суслоны стояли ровными рядами. В каждом определенное число снопов, поставленных тесной кучкой, сверху еще один, колосьями вниз, накрывает их как шляпой, защищает от дождя до тех пор, пока увезут снопы на ток молотить.
Ивашкин снял «шляпу» с одного, с другого, и его будто холодной водой окатило. В каждом суслоне не хватало по одному снопу. Да и снопы-то были жидковаты. Вот тебе и рекордист.
Утром на делянке председатель пушил парня на чем свет стоит:
— Как ты мог так бессовестно надувать людей, работавших рядом с тобой? Меня, старого дурня, вокруг пальца обвел. А в результате ты ведь Советскую власть обманул. Вот как надо расценивать твое художество… Теперь кровавые мозоли набивай, а выправляй положение.
— Ах ты, рожа бесстыдная, — поддавали жару женщины-жницы. — Как додумался-то до такого? Мы спины гнем с утра до вечера, каждый сноп потуже набиваем, а он в герои через обман прет.
После работы снова заполняли доску соревнования. Вычеркнув парня из передовиков, председатель сказал Ивашкину:
— Вон ты какой, оказывается?
— Какой?
— Не сробел перед тем оболтусом. Хватило у тебя характера правду-матку в глаза ему сказать.
— Вы же сами говорили: он обманул Советскую власть…
Да, к чему он вспомнил этот факт? К теперешней службе Ивашкина он не имеет никакого отношения. А вот чем он себя проявил, как солдат? Так сказать, есть ли у него хоть капелька «пограничного» характера? Правда, был один случай…
На вышке он стоял днем. В бинокль разглядел неизвестного человека, бежавшего от границы. На нем был надет ватный халат, какие носят местные жители, и солдатская шапка. Озирался, петлял между барханами. Остановился, сбросил сапоги, швырнул их в сторону и надел на ноги другую обувь. Поменял для того, значит, чтобы сбить со следа розыскную собаку.
Ивашкин немедля крутнул телефон и доложил дежурному. Конная тревожная группа рванулась на перехват и через полчаса привела «нарушителя» — переодетого солдата с ближней заставы. Вскоре примчался взмыленный, взъерошенный инструктор службы собак оттуда же, с огромной темно-серой овчаркой и зашумел, что ему какой-то чудак сорвал очень важную тренировку.
Ребята хохотали, конечно. Но капитан Рыжов этот смех пресек, сказав, что Ивашкин проявил бдительность, действовал правильно, соответственно обстановке.
Только влияет ли как-нибудь этот случай на развитие характера Ивашкина?
Казавшаяся бесконечной гряда барханов внезапно оборвалась, машина выскочила на ровную, как стол, испещренную мелкими трещинами обширную площадку и остановилась. Мотор смолк, и стало так тихо, что можно было расслышать побуркивание воды в радиаторе.