В окна брызнули первые косые солнечные лучи. Устоявшаяся за ночь прохлада таяла, по комнате растекалось тепло. Андрей взглянул на часы — скоро подъем. Он подумал о том, что вот и подошел срок, которого ждал годы. Наконец-то позади учеба в пограничном училище, настала пора проститься со всем тем, что наполняло здесь его жизнь. Проститься с полевым учебным центром, где, по словам его друга и однокашника Кости Гусева, пролиты ведра соленого курсантского пота, вдоль и поперек исползаны окрестные поля в стремлении овладеть тактическим мастерством. Окинуть прощальным взглядом перелески, где многие часы проведены в секретах в ожидании «нарушителей границы», проложены первые дозорные тропы. Поблагодарить уютный городок училища, ставший на четыре года родным домом, преподавателей — за науку, товарищей — за дружбу.
От этих мыслей сильнее застучало сердце.
На соседней кровати, свернувшись калачиком, похрапывал Костя. Его короткие рыжеватые волосы слежались и торчали хохолком из-под натянутой на голову простыни. Одеяло сбилось к ногам и свесилось до пола. Андрей поправил его, и Костя сразу же вытянулся, перевернулся на спину, сладко причмокнул. На курносое, рыжебровое лицо упал солнечный луч и еще резче проступили крупные веснушки, предмет постоянных шуток товарищей и огорчений парня. Весь он в эту минуту казался бронзовым.
Дневальный скомандовал подъем. Гусев сел, не открывая глаз, торопливо пошарил под кроватью, натянул растоптанные кеды. Андрей из-под прикрытых век наблюдал за ним. Тот сердито бормотал, что опять кто-то из кед шнурки выдернул. Наверное, Петька Чугунов, у него вечно кеды не зашнурованы.
— Ну ясно, Петенька! — сказал он хриплым со сна голосом, протер глаза, потянулся до хруста. — Он же, черт долговязый, вчера в баскетбол играл, а перед этим завязки искал. Выпуск на носу, а ему бы только мяч погонять. Погоди у меня… мастер спорта.
Костя погрозил Чугунову, спавшему в другой комнате, и, возможно, совершенно не причастному к пропаже шнурков, прислушался к старшинскому баску, раздававшемуся в коридоре. Он с удивлением посмотрел на неподвижного друга, поразился: всегда аккуратный и всюду поспевающий первым, чем нередко вызывал у Кости восхищение и зависть одновременно, Андрей не вставал и, уж не заболел ли в такой день?
— Андрюха, просыпайся, старшина строит на зарядку, — он толкнул друга в плечо.
Тот пружинисто вскочил, говоря:
— Эх, Костя, что нам старшина… Мы сами без пяти минут лейтенанты. Ты осознал этот исторический факт?
Он схватил Костю, прижал так, что у того в груди что-то хрустнуло, приподнял и закружил. Гусев с трудом выскользнул из его рук, сел на кровать, потирая бока.
— Медведь… чуть ребра не переломал.
— Понимаешь, Костенька, сон я видел…
Андрей не успел рассказать, что ему приснилось, как резко растворилась дверь.
— Кто здесь прохлаждается! — загремел старшина.
Курсантов словно ветром сдуло.
— Гусев, опять плетешься в хвосте… — старшина сердито погрозил вслед.
Костя обернулся, изобразил на веснушчатой физиономии необычайный испуг и стремглав бросился по коридору. Кеды разлетелись в разные стороны, он подхватил их и босиком пустился к выходу. Костя видел, что старшина сердится не всерьез. Знал и старшина, что курсант тоже пугается притворно. Это игра с той и другой стороны. Ведь сегодня оба они станут офицерами, у обоих начнется новая жизнь.
И дурашливость Кости, и смех курсантов, и снисходительная доброта старшины — все подчеркивало атмосферу дня.
После зарядки и завтрака курсанты получили задание: установить в классе новые учебные приборы, развесить схемы и плакаты.
— Торжество начнется после обеда, — словно оправдываясь перед выпускниками за невольную нагрузку, сказал офицер из учебного отдела. — К нам вот-вот молодежь подъедет. Начнутся вступительные экзамены. Ребята вас добром вспомнят.
Курсанты работали в охотку, с прибаутками. Но вдруг к радости начинала примешиваться легкая грусть: тут уже думают и заботятся не столько о них, сколько о тех, кто придет им на смену. Понимали, так и должно быть, так было всегда. Но все же…
Выполнив задание, Андрей с Костей прошлись по территории училища — захотелось напоследок заглянуть повсюду, сохранить в памяти каждый уголок. Прошлись вдоль стройного ряда пушистых елей, застывших словно линейные на параде. Потом долго сидели в беседке под склонившейся над нею старой корявой березой. Беседка стояла в глухом месте двора, за густыми зарослями вишенника. Отсюда слышно было, как, готовясь к выпускному вечеру, пробовали трубы музыканты.