– Хорошо, товарищ подполковник. Если я пока не нужна, то пойду в блиндаж, – сказала Вера, поднялась, нащупала под койкой сапог и принялась неумело, как-то уж очень по-женски, натягивать его на правую ногу.
– Ну что вы все заладили, «товарищ подполковник» да «товарищ подполковник». Сколько раз я вам говорил, зовите меня Егор Ильич. Неужели трудно запомнить? – посетовал начальник полевого госпиталя. – Не забудьте, что через восемь часов вам нужно быть здесь.
Вера распахнула дверь, протестующе скрипнувшую, и вошла в полутемный блиндаж, чуть подсвеченный желтым пламенем самодельной коптилки. В помещении, рассчитанном на шесть человек, проживали всего четыре девушки: две связистки при штабе, операционная медсестра полевого госпиталя и она, военврач. Ей, офицеру, досталось место получше, подальше от двери.
Две девушки не спали, о чем-то негромко разговаривали у коптилки. Вера могла видеть их напряженные лица. А вот связистка Антонина лежала поверх солдатского одеяла, уткнувшись лицом в плотную низкую подушку.
Было ясно, что произошло нечто серьезное.
– Что случилось? – негромко спросила Вера.
– Утром Антонине сообщили, что Николая убили, – негромко произнесла медсестра, крупная девушка лет двадцати пяти. – Снарядом его накрыло… Когда обстрел был, он прыгнул в свежую воронку, от нее дымок клубился, не остыла еще. А через минуту второй снаряд прямо в эту воронку угодил. Ничего от него не осталось. Рука только. Узнали по имени, которое он на ней выколол. «Антонина». Говорят, что снаряд в одну воронку дважды не падает, а оно вон как получилось.
Об отношениях Антонины и Николая знал весь полк. Как это нередко бывает на войне, любовь их получилась скорой и очень крепкой. Такое на фронте случается нередко. Ты не знаешь, что может произойти завтра, за несколько часов стараешься так налюбиться, чтобы на месяц вперед хватило.
Чем не пара? Как на подбор! Оба видные, высокие. Она белокурая красавица с толстой косой едва ли не по самый пояс, с которой не пожелала расставаться даже на фронте. Он – боевой кадровый офицер, воевавший еще в финскую кампанию.
– Как же это так? – Коленки у Веры ослабли, она опустилась на лавку.
Казалось бы, такой паре жить да детей рожать, вот только судьба распорядилась иначе.
Антонина уткнулась в подушку и тихонько всхлипывала. Горе ее было глубоким и очень сильным. Подходящих слов для утешения подобрать невозможно, а потому никто бедняжку не тревожил. Пусть переживет беду в одиночестве, выплачет до конца.
Неожиданно девушка повернулась, показала соседкам заплаканное лицо с красными глазами и выдавила из себя:
– Мы ведь расписаться хотели завтра. Командиру полка уже об этом сказали.
Эта была новость, которую девушка держала в себе. Видимо, она опасалась какого-то сглаза и не желала делиться с нею ни с кем.
– Вот ведь как, – посочувствовала Вера, совершенно не представляя, что же следует говорить в таком случае.
– В тыл придется ехать. Беременная я! – провыла Антонина. – У меня никого не осталось. Немцы всю деревню сожгли. А Николай сказал, езжай, мол, к моей матери, она тебя встретит, а я ей письмо напишу. А тут вон как. Не успел он письма написать.
Беременным женщинам на фронте не место. Коли так вышло, то в тыл! Таков приказ.
– Что ты теперь будешь делать? – растерянно спросила Вера.
– Не знаю. Как же мне жить с ребенком без мужа?
– Если хочешь, мы прервем беременность, – проговорила Вера. – Никто не узнает, кроме нас.
Слезы у девушки неожиданно высохли.
Некоторое время она ошарашенно смотрела на Веру, а потом заголосила вновь.
– Он у меня первый был, думала, что на всю жизнь.
– Ну что я могу сказать тебе, девонька. Война на дворе. Сколько горя она нам всем принесла, да каждый день добавляет.
– Я не могу избавиться от ребенка, – проговорила девушка. – Тогда у меня ничего от Николая не останется.
– Как же тебе помочь, родненькая? – сказала Вера. – Ведь и остаться нельзя. А вдруг что с тобой случится? Ребеночка тоже ведь уже не станет.
Антонина громко, уже не стесняясь слез, которые подступали к самому горлу, завыла безутешно, по-бабьи, старательно выплакивала горе, свалившееся на нее. Соседки ее не останавливали и не утешали. Пусть поплачет, так оно вернее.
Когда девушка наконец-то успокоилась и принялась размазывать по щекам слезы, Вера заговорила вновь:
– Николая уже не вернешь. Что тут можно изменить? Его мать с отцом тоже жаль. Ты представляешь, какое на них горе обрушится.
– Представляю, – негромко произнесла Антонина.
– А если представляешь, тогда должна понять, что для них внук будет значить, – строго добавила Вера. – Напишешь родителям Николая все как есть. Если сама не сумеешь, то я помогу. У тебя ведь никого не осталось. Вот дочерью им станешь. А я с начальником полевого госпиталя поговорю, чтобы побыстрее в тыл тебя отправили. Согласна?
– Да, – ответила Антонина.
Горе ее никуда не ушло, но лицо слегка просветлело.
– Вот и хорошо, – облегченно проговорила Вера. – Все, девушки, давайте спать! Мне вставать скоро. Надо отдохнуть хотя бы чуточку. Завтра операций много, как и всегда.
