– Отдыхаете, значит? – осведомился Василий Чуйков и, не дожидаясь ответа, громовым голосом продолжил: – Только вот времени для отдыха у нас нет! Отводите раненых в полевой госпиталь и отправляйтесь вперед! Фашистов бить!
– Раненых отводим, товарищ генерал-полковник. Осталось…
– Ты меня хорошо понимаешь, майор? Или кухню дожидаешься, чтобы гречки пожрать?!
Набрав в легкие воздух, стараясь сдержать прорывающееся негодование, майор Бурмистров нарочито медленно проговорил:
– У нас большие потери. Бойцы устали, им требуется хотя бы кратковременный отдых.
– Ты думаешь, что немцы будут дожидаться, пока вы там проспитесь?! А может, вам и баб еще под бок положить, чтобы полегче засыпалось? Что молчишь, майор?
– Товарищ командарм, люди буквально валятся с ног. Если мы им сейчас дадим несколько часов поспать, то они будут воевать с прежней силой. Если пойдут в бой прямо сейчас, то будут напрасные жертвы, которых можно было бы избежать.
На некоторое время в трубке повисла гнетущая тишина. Бурмистров даже подумал, что случайный взрыв перебил телефонный провод.
Но генерал-полковник проговорил негромко и очень медленно, отчего его слова приобретали особую весомость:
– А я смотрю, ты упрямый, Бурмистров. Советую тебе не показывать своей характер при разговоре с начальством. Ладно, я вот с понятием, а ведь другой может тебя и наказать. Хорошо, будь по-твоему. Солдаты и вправду устали. Вывести вас в тыл на переформирование я пока не могу, вижу, что даете там немцам жару. Лучше вас с поставленной задачей никто не справится. Да и нет вам пока замены. Перекусите тем, что у вас там есть, вздремните часика два, и марш вперед! Фашистов бить! Ты хорошо меня понял, товарищ майор?
– Так точно, товарищ генерал-полковник! – ответил майор Бурмистров, почувствовав облегчение.
– Как думаешь дальше действовать?
– Задача остается прежней. Будем продвигаться к цитадели двумя группами. Одна пойдет по улицам, а другая – параллельно ей, через дворы и дома, проламывая стены.
– Хорошо. Будем ждать результатов. Потом доложишь, – сказал командарм и положил трубку.
Третьи сутки Вера ночевала прямо в полевом госпитале, за небольшой брезентовой перегородкой, где был закуток для военврача и трех операционных медсестер. Для нее снабженцы раздобыли где-то самую настоящую койку. Она опускала голову на старенькую ушанку, служившую ей подушкой, и засыпала мгновенно, несмотря на стоны и крики раненых.
Вера мечтала дотопать до своего просторного блиндажа, где, не опасаясь мужских взглядов, можно было смыть с себя многодневный пот, поменять пропотевшее белье на свежее, забиться в свой уголок и побыть наедине со своими мыслями.
Вера уже провалилась в глубокий сон, когда вдруг неожиданно почувствовала чье-то осторожное прикосновение. Пробудилась она тотчас, как если бы не было этой теплой вязкой темноты, из которой как будто не существовало выхода. Сколько раз, находясь вот так же в забытье, ей приходилось отбиваться от грубоватого мужского прикосновения.
Но в этот раз кто-то тронул ее за плечо очень деликатно, как если бы извинялся за прерванный сон. Открыв глаза, Вера увидела подполковника Борянского, начальника полевого госпиталя, едва перешагнувшего пятидесятилетний рубеж. Однако при свете керосиновой лампы, стоявшей в самом углу, он показался ей почти стариком. Скуластое лицо выглядело невероятно изможденным.
Этот человек, не отличавшийся особой физической силой, едва ли не круглосуточно стоял за операционным столом, резал, зашивал, проводил полостные операции. Оставалось только удивляться, где он находил силы, подпитывающие его истаявшее тело.
Через толстые круглые стекла очков хорошо просматривались его воспаленные покрасневшие глаза. Было видно, что он смертельно устал.
– Извините, что разбудил вас.
На тонких бесцветных губах застыла виноватая улыбка. Этот потомственный московский интеллигент, дед которого служил при царском дворе лейб-медиком, извинялся всегда, когда считал, что причиняет кому-то неудобства. Его совершенно не интересовало, в каком чине находится этот человек, он рядовой пехотинец или целый генерал.
– Что-то произошло, товарищ подполковник? – спросила Вера и слегка приподнялась.
Возможно, что она уже проспала четыре часа, отведенные ей для отдыха. Подполковник не посмел обременять кого-то просьбой, решил разбудить ее сам. Подобный поступок был вполне в его характере.
– Я просто хотел вам сказать, что вы можете поспать в блиндаже. Ваше присутствие на ближайшие восемь часов не потребуется. К нам прибыл новый хирург, он вас подменит. Чего вам здесь лежать? Вы, наверное, не высыпаетесь тут, среди криков и стонов.
Вера хотела сказать ему, что она не то что стонов, даже бомбежек иной раз не слышит. Но она глянула в заботливые глаза и поняла, что сказанное будет не к месту. Борянский воспринимал Веру как дочь, испытывал к ней настоящую родительскую нежность.
