– Уже хорошо. – Губы друга тронула робкая юношеская улыбка, хорошо знакомая Бурмистрову со студенческой поры.
Неожиданно на город лег плотный туман, видимость значительно ухудшилась. При штурме такая непогода только на руку. Багровые стрелы на горизонте, так радовавшие глаз майора, как-то неожиданно потускнели. Скоро они исчезнут начисто, не оставив и отблеска.
Артиллерийская перестрелка не стихала, наоборот, все более набирала силу. Значимо и басовито бабахали гаубицы, в их слаженные залпы разрозненно и звонко вклинивалась пальба дивизионных пушек.
Майор Бурмистров вытащил ракетницу и трижды выстрелил. В сереющее небо, разрезаемое трассирующими пулями, со слабым характерным треском взлетели зеленые ракеты, оставляя после себя длинные белесые расползающиеся хвосты. Они возмущались по-змеиному, будто бы были на что-то рассержены, разбрасывали огненные искры, пролетели над немецкими позициями и потухли где-то в глубине кладбища, среди разросшегося чахлого березняка. Недовольно затарахтела немецкая зенитка на полугусеничном ходу. На какое-то мгновение островерхой громадиной высветился костел, а потом сгинул во мраке вместе с деревьями, окружавшими его.
С первыми залпами батареи, ударившей по тылам немцев, бойцы штурмового батальона поднялись и ускоренным шагом, но не бегом, так, чтобы не сбить дыхание, двинулись прямо на пулеметы. При этом они прятались за стволы деревьев и могильные памятники. За ними, громко матерясь, крича, перебарывая собственный страх, поспешили солдаты стрелкового полка.
Майор Бурмистров старался не отставать от первой цепи, бежал, прижимая автомат к груди. Тяжелый стальной нагрудник не давал ему возможности вздохнуть полной грудью, значительно затруднял движение. Через полторы минуты он должен был достичь ограды старинного кладбища, затеряться среди могил и памятников.
Не думая о пулях, напоминавших о себе коротким свистом, майор устремился по дороге, на которой недавно кипело сражение. Он мимоходом отметил, что проскочил мимо сгоревшего танка, черного от копоти, благородно принявшего покореженной башней ворох осколков мины, разорвавшейся неподалеку.
Немного впереди, слежавшиеся, присыпанные землей и комьями смерзшегося снега, вповалку лежали убитые. Двое были немцы, а вот кто третий, в разодранной прогорелой одежде, не разобрать.
Майор Бурмистров вдруг поймал себя на том, что кричит вместе со всеми, до хрипоты. Он срывал голос и не слышал его, как и пальбы, прижимавшей немцев к земле. Он подчинялся безумной отваге боя, стрелял на ходу по всему живому, что вдруг вставало на его пути.
Вдруг Прохор увидел, как прямо из земли возникла цепь солдат в ненавистных немецких касках. Командир инженерно-саперного штурмового батальона всецело подчинился рефлексам, приобретенным за годы боев. Они заставляли его стремительно отскакивать в сторону, прятаться за укрытия, преодолевать препятствия, нападать, бить, колоть. Он пальнул короткой очередью в очередную живую мишень и побежал в глубину немецких позиций, увлекая за собой бойцов.
Майор понимал, что немцы стреляли ему в грудь, в голову. Однако пули, которые должны были поразить его, почему-то проделывали какую-то замысловатую траекторию, со свистом пролетали мимо или задевали кого-то другого. Неожиданно у Бурмистрова возникло ощущение, что его не убьют. Во всяком случае, не в этот раз. Здесь и сейчас наличествовало нечто такое, что укрывало комбата от множества осколков и пуль, летевших в него. Вдруг он обнаружил, что бежит одним из первых, обернулся и увидел своих солдат, вытянувшихся в длинную линию, отстававших от него на несколько шагов.
Вот справа от него неожиданно воскресла пулеметная точка, вроде бы уничтоженная гаубичным снарядом какой-то час назад. Пули летели смертельным рассерженным роем. Некоторые из них уже отыскали свои жертвы, заставили их навечно уткнуться лицами в землю.
Танк, прикрывавший штурмовую пехоту, медленно и грозно повернул почерневший ствол и осколочно-фугасным снарядом пальнул прямиком в бетонированную коробку дота. Металлическая толстостенная капсула вкрутилась в твердую преграду, разорвалась на сотни осколков, уничтожила все живое, а мертвое заставила ожить, подняла его над землей на несколько метров. Во все стороны полетели обожженные комья земли, рваное железо, осколки бетона и лоскуты окровавленного тряпья.
Майор Бурмистров никогда не помнил детали боя, в который ему доводилось ввязаться. В голову комбата врезались только сочные мазки, ярко вспыхивающие образы, не требующие долгих переживаний и мучительно принимаемых решений. Весь его рассказ, лишенный эмоциональных красок, обычно сводился к одним глаголам: стрелял, колол, бежал, увернулся, отпрянул.
