Одна половина мозга продолжала удерживать его в глубоком сне, убеждала в том, что по военным меркам он находился в полной безопасности. Другая столь же активно заставляла майора открыть глаза, предупреждала о возможной беде.
Мозг комбата каким-то непостижимым образом пробился через плотную пелену сна и безошибочно определил место, где находился какой-то человек. Теперь Прохор в этом уже не сомневался. Наконец-то он окончательно пробудился и открыл глаза. Рука майора потянулась к автомату, всегда находившемуся по правую сторону от него.
При свете тускло горящей коптилки Бурмистров увидел Веру, склонившуюся над ним. Она пытливо, с каким-то живым интересом, столь присущим женщинам, всматривалась в его лицо.
– Как ты меня напугал! – заявила Вера и невольно отшатнулась, увидев перед собой ствол автомата, дохнувшего на нее жженым порохом недавнего боя.
– Что ты здесь делаешь? – спросил Бурмистров, приподнялся и сел рядом с ней на шинель, служившую ему и матрасом, и одеялом. – Ты ведь сейчас должна быть в полевом госпитале.
– Меня отпустили ненадолго.
– А где сейчас полевой госпиталь?
– Рядом. Размещен в одном из домов. Так спокойнее. Ты не ранен? – обеспокоенно спросила женщина, заметив на его лице следы запекшейся крови.
В памяти майора всплыли детали недавней рукопашной, произошедшей на верхнем этаже крепости. Переживания, вроде бы уже забытые, запрятанные в самые потаенные закоулки памяти, вдруг немедленно воскресли. Стоило Вере упомянуть о крови, и память угодливо подкинула ему картину недавно прошедшего боя, да еще в таких сочных картинках, что Прохор едва удержался от желания передернуть плечами.
В ближнем бою не существует более эффективного средства для поражения врага, чем табельный пистолет. Незачем подпускать противника к себе вплотную, его можно уничтожить на расстоянии. Но в тот раз во время выстрела патрон вдруг перекосился в патроннике, и вместо ожидаемого выстрела случилась осечка. А на майора уже летел долговязый жилистый немец с кинжалом в правой руке, с перекошенным от ярости лицом и с громким криком.
Рукоятью пистолета Бурмистрову удалось выбить у него из ладони клинок. Но фриц удержался на ногах, навалился на комбата всем телом и впился крючковатыми сильными пальцами в горло.
Прохор ощутил себя хищным зверем. Он вцепился зубами прямо в кадык врага, осознавая, что другого выхода, чтобы победить, у него не существует. Бурмистров почувствовал, как под его сжимающимися челюстями затрещала трахея. Прежде чем немец засучил ногами в конвульсиях, майор успел сполна испить вражьей крови.
Потом он долго мыл лицо и пил студеную воду, чтобы перебить приторный привкус человеческой плоти. От этих ощущений ему удалось избавиться только после того, как он выкурил едва ли не с полкило махорки. Во рту была такая горечь, что просто сводило скулы.
Как рассказать Вере об этом? Да и надо ли? Будучи военврачом, она, конечно, на фронте повидала всякого, через ее руки прошли сотни раненых. Но даже ей такие вот детали наверняка покажутся настоящим кошмаром.
Видимо, в его взгляде произошла какая-то перемена, не ускользнувшая от проницательной женщины. Вера, словно опасаясь чего-то дурного, слегка отстранилась от него.
– Брился я тут. Лезвие оказалось очень острым, вот и порезался, – постарался Прохор успокоить Веру.
Ее лицо, какую-то минуту назад официальное, строгое, стало прежним, по-девичьи мягким, что вызвало в душе Прохора прилив нежности к милой докторше.
Их встреча состоялась два года назад. Неожиданное знакомство переросло в нечто большее. Нельзя сказать, что он терял от нее голову, но облик этой девушки поднимал его настроение.
На войне у Прохора женщины были, причем немало. Ни к чему не обязывающие встречи, у которых не имелось никакого будущего. Сегодня ты здесь, а завтра можешь находиться в сотне километров от того места, где заночевал, просто пригрел случайную спутницу, подарившую тебе украдкой свою ласку и тепло. Всех их и не упомнишь.
На войне время протекает совсем не так, как в мирной жизни. Некоторые события, на первый взгляд кажущиеся несущественными, воспринимаются остро, а другие, которые, казалось бы, человек должен помнить всю жизнь, забываются едва ли не мгновенно. Ты прекрасно понимаешь, что сегодня живой, а завтра товарищи могут забросать твое холодное тело каменистой землей. И любовь, и смерть на войне тоже очень быстрые.
– Ты так и не научился врать. Мог бы придумать что-нибудь поинтереснее. Или ты свое лицо обиходишь выборочно? Здесь брею, а там нет? Щеки-то в колючках!
– Правда будет красноречивее всякой лжи. Ты в нее просто не поверишь, – проговорил майор, взял тонкие девичьи пальцы в свою ладонь, улыбнулся и добавил: – Что успел, то и побрил.
Усталость понемногу отступила. Мысли его стали предельно четкими, незатейливыми, далекими от романтики, каковые возникают у любого нормального мужика, когда он остается наедине с желанной женщиной. Да и откуда взяться романтизму, когда то справа, то вдруг слева, а иной раз с двух сторон одновременно рвутся тяжелые гаубичные снаряды.
