Три дня назад генерал-полковник довольно обстоятельно докладывал товарищу Сталину об успехах штурмовых групп во время взятия фортов внешнего круга. И вот теперь новый звонок, что указывало, насколько важно для фронта овладение городом-крепостью Познань. Тут требовался предельно сжатый и объемный ответ. Иосиф Виссарионович хотел получить сведения из первых рук, но многословия не терпел.
– Три дня назад мы приняли капитуляцию от коменданта форта капитана Блауера. Он лично вышел с белым флагом. Днем позже был взят еще один форт, являющийся точной копией первого.
– Как вам удалось так быстро занять оба форта? Меня проинформировали, что они весьма крепкие, при их строительстве использовались самые современные материалы.
– Рецепт найден, товарищ Иванов. Бьем по крепостям снарядами повышенной мощности. Подтаскиваем батареи поближе и под прикрытием дымовой завесы расстреливаем стены прямой наводкой. Значительного опыта поднабрались штурмовые отряды. Они выбирают в обороне немцев самые уязвимые участки, пробивают их и дают возможность пехоте двигаться вперед.
– Какими районами города вы уже овладели?
– Это Марево, Миниково, Степанково, Швиерцево, Староленко. Немцы оказывают ожесточенное сопротивление, товарищ Иванов. В настоящую минуту идут тяжелые бои у городского стадиона и промышленных объектов. Немцы сосредоточили в этих районах значительные силы, большая часть из которых прибыла из цитадели.
– Комитет обороны прекрасно осознает, что в городе собраны крупные соединения немцев, прекрасно владеющие приемами уличного боя. Я бы хотел у вас поинтересоваться, реально ли взять город за десять дней?
Василий Иванович перевел взгляд на начальника штаба Белявского, слышавшего разговор до самых последних интонаций, и ответил:
– Предполагаю, что мы можем овладеть городом через три недели.
– Это слишком большой срок. – Голос Сталина был недовольным. – Мы не можем так долго ждать. В настоящее время складывается благоприятная ситуация на Одерском плацдарме. Мы намерены его расширить, а для этого нам нужно незамедлительно восстановить прямое железнодорожное сообщение с тылами. Это можно осуществить только в том случае, ессли город-крепость Познань станет нашим.
О положении на Одерском плацдарме генерал-полковник Чуйков был наслышан немало. Ночью 22 января к реке Одер, немного севернее Штейнау, вышел механизированный корпус. Он с ходу форсировал реку, на ее левом берегу захватил хорошо укрепленные трехэтажные долговременные оборонительные сооружения. Требовалось расширить плацдарм, включить в него Штейнау и Любен.
– Товарищ Иванов, Восьмая гвардейская армия делает все возможное для успешного овладения городом-крепостью.
– Постарайтесь взять Познань через десять дней.
Ответить генерал-полковник Чуйков не успел. Товарищ Иванов прекратил разговор.
Боевые действия к ночи малость утихли, но могли возобновиться с прежней силой в любую минуту. Безмолвия не было и сейчас. То там, то здесь колотила пулеметная очередь. Иной раз небо стремительно резали бронебойно-трассирующие снаряды.
Прохор Бурмистров расположился в казарменном помещении форта, где еще каких-то несколько часов назад находились фрицы, и вдруг подумал о том, что никогда еще на войне не чувствовал себя столь защищенным. В крепости они засели основательно. Немцам ее уже не отбить, по периметру выставлено крепкое охранение, расположены пулеметные точки.
Ординарец пробежался по крепости и выбрал для Бурмистрова самую приличную комнату, даже с некоторыми претензиями на изыск. На стоптанном полу лежал ковер, стены были украшены темно-синими обоями с каким-то замысловатым узором.
Оказалась, что эта комната ранее принадлежала коменданту форта капитану Блауеру, вышедшему к красноармейцам с белым флагом. В пылу сражения они едва не взорвали его гранатой, о чем он даже не подозревал.
Прохор уснул сразу, едва склонил голову на подушку. Не было ни грез, ни снов, ни образов, напоминающих какие-либо видения. Он просто рухнул в какую-то вязкую душную черноту, из которой не существовало выхода, и затаился в ней, где-то на самом донышке, отделился от всего того, что творилось снаружи.
А там уже опять протекал серьезный бой с применением тяжелой артиллерии. Советские пушки так неистово лупили по стенам соседнего форта, что вибрации потревоженного пространства отголосками добиралась и до временного пристанища командира инженерно-саперного штурмового батальона. Однако артиллерийские залпы совершенно не мешали ему. Напротив, они напоминали громовые раскаты, столь привычные в мирной жизни.
Но даже сейчас, находясь в глубочайшем забытьи, Прохор чувствовал, что в этот раз было что-то не так. Именно неосознанная тревога не позволяла ему отключить последнюю каплю сознания и окончательно провалиться в вязкую глубину сна. В нем, как это нередко бывает на войне, обострились все органы чувств, а инстинкты выживания находились на самой высшей точке. Он буквально физически чувствовал кривизну потревоженного пространства, указывающую на присутствие другого человека.
