Но не долго. Краешком глаза он зацепил мордашку друга. Пока на худом рыле проступают морщины, длинный продолговатый нос узиться в однополосный мост. И чудиться, скоро тело рассосет все кости и хрящ. Исхудавшие кожа едва прячет скулы, на веках она прозрачная, как полиэтиленовый пакет. Близкопосаженные глаза набиты черными синяками. Взгляд всегда печален, даже когда друг улыбается или кричит, нахмурив брови. Но только сейчас, пока Илья ухмылкой рвёт подсушенные губы, как никогда прежде, он напоминает мученика из фашистского концлагеря.
Ноготки детектива хрустят по затылку. Волосы скрипят, с них осыпаются редкие крошки, будто пальцы вышаркивают налёт.
– Нефть ищу, братан! – фыркнул Вадим и прокряхтел.
На бородке «бальбо» съежились волоски, словно хруст по импульсу перебрался к новым пастбищам.
– А если серьезно, то он, сука, дико бьёт по нервам в последнее время. Знаешь, бывал у тебя когда-то нервный тик? Так вот, ощущение, будто вместо ног или глаз, импульс теребит мой чип! Его будто кусает током. Гадкое ощущение, ай-чтоб тебя!
Детектив вздрогнул, как обычно дергаются, когда скрипят мелом по доске. Данила свистнул Сёме и начал саркастично лыбиться. И так тонкие губы вовсе исчезли под ласточкой. Зрачки стали бледнее серого, буквально блекли на свету. Парой глаза не отличишь от нарисованных, неживых, отчего легко путаешь Данила с искусственником.
– Властелин, ты чего? – спросил он и задрал величественный нос.
Опять Даня забывает, что природа и так вознесла его горб на пьедестал.
– Их отпустил, а мне, значит, садо-мазу устроил? – возразил громко и возгласил показательно, затем неумышленно пригладил волосы.
Длинные по подбородок пряди всегда оголяют лоб. Он не любит носатых челок. Чурается их. Когда гости рассаживались в позу лотоса, детектив присмотрел фото на тумбочке. Улыбкой сверкала кудряшка Сью (старого Госта), а юный Даня крутился у юбки. Его волосы с детства вьются в рогалики, а крючковатая чёлка выделяет горбатый нос. Неужели поэтому, у зеркала, Даня всегда расчесывает пряди с носа к макушке, часами корпеет, чешет в разные стороны, словно у него есть хитрая схема для каждой волосинки.
Игроки провели любопытство по цепочке. Оглядев всех, Семён помялся и почесал чёлку. Утиный нос расправил рыжие вилы. Пряди ровно укорочены лезвием. Майки всегда болтаются, как балахон. Тощая шея посоревновалась бы со шлангом. Лицо размякло, веснушки почти выцвели, словно растёрты наждачкой. Иногда приходит мысль, что Семён специально мажется известкой. Но рекордная бледность невзрачна перед одной единственной приметой. Не так отталкивает, как губы. Они часто тянуться так далеко, что ты начинаешь верить в безумство и сумасшествие своего мозга, который способен представить такую диспропорцию на лице.
Семён пожал плечами и сморщил щёку, гоняя циничную усмешку в один розовый мешок.
– Так сделка, не презерватив. В следующий раз бери пачку, дипломатия.
Говорит Сёма лукаво. Рот придает улыбке какую-то неестественную дикость.
– Эм-м, Сёма. В наше время резинкой пользуется только старики и девственники, – тактично выразился Даня.
С его губ сошел смешок, довольно таки легкий и не каверзный. В ответ Семён помялся. Их беседы всегда упираются взаимные подколы. Видит детектив, неспроста Сёмку сковывает "дипломатия". Как-то после катки Данил предлагал разбавить их чисто-мужественную компашку гламурной дамой.
"Кто там по моде, Синди? Сегодня, значит, будет Синди!" – так просто возглашает Даня, а Семён рычит, бесится, но в тихую, помалкивает.
Похоже, об их "симпатии" смекнул один Вадим.
– Вы опять дипломатию устроили? – буркнул Женька и нахмурился.
И тщетно. Гонор Жени никто не воспринимает всерьез, а когда он матерится и ругается, все забавляются, либо ржут. Сам Женька на друзей не обижается. Их не трудно понять, когда смотришься в зеркало. В отражении брови тонкие и светлые, будто нарисованы бледной акварелью. На лицо он миловидный, русый, слегка румяный и с пухлыми губами, смазливый. Скоро, скоро стукнет сороковник, но даже через 10 лет Женька будет выглядеть, как молодой парень. Русский Тоби Магуайр.
– Э-х, Данил, ну договаривались же! Атмосферу портите!
– Иди в сортир, Жека. Нытьё атмосферу портит, – рявкнул Борис в своей грубой манере. Паузы переходили на гонор: то ли горло дёргает его голос, то ли звуки выпрыгивают из носа, когда ударяются об искривлённую переносицу.
На слово Боря всегда резкий, а по характеру – вспыльчивый и бескомпромиссный. Сразу чувствуешь, что его строгал не ласковый папа Карло. Даже лицо наполнено грубыми штрихами: морда – правильный квадрат, как ровная фоторамка, над верхней губой каньон впал почти до самих зубов, где дно оседает под тенью, а ямочки от носа к скулам садятся так глубоко, что рисуют респиратор.
– Сговор, ой-как, добавляет сраной реалистичности. Чем не уголь для атмосферы?
