— А теперь с мясом!
Поперхнувшись, Волощук побагровел чуть не до слез.
— А я и не знал, что у вас по команде, — смеясь, пробормотал он, пытаясь превратить все в шутку. — Хлебал, как в столовке…
— С гостей разве спрос, — охотно выручил его Метелкин.
А стряпуха, вываливая в миску молодую, забеленную простоквашей картошку, извиняюще сказала:
— Теперь уж так редко где едят. Всё больше по-городскому.
После обеда Волощук и Косарь прилегли в холодке под башней, стали разговаривать. Тимша прислушивался, не вступая.
Ковыряя щепинкой в зубах, Косарь выглядел как заправский плотник: рубаха — навыпуск, в волосах — стружки. Волощук хотел дознаться, что он собирается делать дальше.
— Увяз тут? Окончательно?
— Увяз. Скоро простенки возведем, а там всего ничего останется.
Устало потянувшись, Косарь сладко зевнул и с сожалением поинтересовался:
— Значит, не понравилось тебе на отдыхе? А я бы, кажись, поехал, лег и не вставал весь срок!
Работа закипела снова. Хрясканье топоров разносилось далеко. Тесали лес, мшили пазы, все выше, выше выводили простенки. С каждым венцом силосная башня делалась будто ниже. Непокрытая ее макушка калёно поблескивала красным кирпичом.
Волощук сходил со стряпухой, принес два топора. Сидеть без дела он не мог, а в город возвращаться было рано.
— Давай-ка, Тимофей! Мясо из миски рубали, надо отработать.
Выбрав топор полегче, Тимша привычно спросил:
— А что крепить?
— Слыхал, старшой? — засмеялся Волощук. — Шахтера хоть на небеса: «Что крепить?» — спросит.
— Крепите вон тот простенок, — Косарь распоряжался, как хозяин. — Только предупреждаю: не перекосите!
— Лады…
Лес на простенки был нарезан. Оставалось тесать да подгонять его в пазы.
Волощук взялся за дело, забыв, что недавно осуждал Косаря. Топор играючи ходил в его руках, взблескивая и слегка звеня, когда под лезвие попадались кременные сучки́. Тягаться с ним было не просто. Пока Тимша подгонял бревно, Волощук успевал два. А когда укладывал их взабор, у него неизменно получалось ровней и плотнее.
— Воду наливай — не потечет! — шутил он. — Вишь, как садится? Будто на шипы…
Хотя работа шла дружно, Тимше все казалось не по себе. В шахте было лучше: никто там не попрекал халтурой, никто не корил, что работают из-за денег. А здесь, чудилось, все, кто шел и ехал мимо, осуждающе оглядывали их.
— Вот хапуги! Мало им шахтерских заработков, так отходничать взялись…
Свой простенок они вывели перед вечером.
— Принимай работу, старшой! — весело крикнул Волощук. — Ну как? Не посрамили шахтерской крепёжки?
— Крепёжка ладная, — одобрил работавший рядом Трифоныч. И, словно давно обдуманное, сказал: — Охота вам, ребята, под землей робить? Шли бы на вольные хлеба.
— Отходники — не работники, — складно ввернул Тимша, ощущая, как гудят натруженные руки. — Далеко им до шахтеров!
— Зато деньги вольные.
— А мы разве из-за денег?..
Подходя к Северному, он неожиданно предложил:
— А что, если мы подмогнем им, бригадир?
Волощука, сдавалось, это нисколько не удивило.
— Косарь не согласится. Да и другие…
— А мы не с ними, мы с председателем договариваться будем, — загорелся Тимша. — Хорошо, если б еще Ненаглядыч согласился!
— Ненаглядыч на халтуру не пойдет.
— Зачем на халтуру? — Тимша сам не знал, как это у него получилось. — Мы им просто так, по-шахтерски, подмогнем. Как шефы!
Волощук словно бы прикинул что-то.
— Без денег? А Косарь с ребятами как же?
— Хотят — пускай с нами работают. А не хотят — мы и одни.
Видимо, он еще не представлял себе, как это получится. Но Волощук вспомнил о Крохалеве, об отделе строительства. Никто, конечно, не мог им запретить помочь колхозу, скорее даже — наоборот.
— А что, — усмехнулся он, представив, какая физиономия будет у Крохалева, когда тот узнает об этом. — Давай завтра с Ненаглядычем потолкуем.
— Давай, бригадир! — обрадовался Тимша и, как само собой разумеющееся, заверил: — Вот увидишь — против не будет. После смены сам с нами пойдет…
Ослепительно светили фарами на магистрали машины. Где-то пели девчонки: голоса их — тоненькие, знобкие — бродили вокруг стройки, мешали спать намаявшимся за день отходникам. Трифоныч трубно гудел носом. Оттуда, где лежали Сергованцев и Метелкин, слышался приглушенный смешок.
— Бросьте огнем баловать! — крикнул им устроившийся по другую сторону Косарь. — Сколько раз говорить?
Алевтина сидела рядом с ним, шепотом уговаривала проводить ее. Она все еще надеялась на что-то, бегала к нему сюда, носила гостинцы и частенько забывала о детях.
— Пойдем, Феденька! Ну, не сопи ты, ей-богу, как старик…
Зевая, Косарь с трудом удерживался от неодолимого желания зарыться головой в сено. Не до провожанья было после долгого, нелегкого дня на подмостях, на жаре.
— Спать прямо невмоготу хочется…
— Да ну-у! Слышишь, как девки поют? А луна… погляди только. Хоть через щелочку.
— Поздно уже, — зевая снова, бормотнул Косарь. — И завтра на подмости… чуть свет!
— Проводи, Феденька! Ну что ты, право слово, как не в себе?
— И одна дорогу зна-ашь…
