— Помочь им, конечно, неплохо бы, Роман Дмитрич, — поддержал тот. — По-шефски.
— А где ж ваш четвертый… Косарь, что ль?
— Он уж давно там.
— Помогает, — усмехнулся Тимша. — За тридцать тысяч!
— Опять, значит, в халтуру ударился? — словно упрекая их в этом, сказал Гуркин. И тут же напомнил: — Плохо вы его тогда вразумили, видать!
Тимша хотел сказать, что Гуркин сам же обещал выяснить все и не довел до конца, но вовремя удержался.
— Нам бы вместо Косаря кого другого.
— Не выйдет. И так большая текучесть в сменах.
Волощук понял: лучше действовать в открытую. Зная, что возражение Гуркина — только видимость порядка, он по-бригадирски объяснил:
— Роман Дмитрич, мы не в порядке текучки.
— А как же?
— Мы по идейным соображениям.
— А что, — снова поддержал Ненаглядов. — Без хватарей обойдемся!
Подумав, Гуркин решил:
— Ну ладно. Полови пока рыбку в Днепре, а я потолкую с кем следует. Все-таки и с халтурщиками не так-то просто… понимаете?
— Понимаем, — подтвердил Волощук. — Вот только рыболов из меня не получится. Не умею я хвостом у берега вертеть!
Через день все было согласовано. После работы, взяв инструмент, Тимша, Волощук и Ненаглядов отправились в колхоз.
Руженцев уже ждал их. К стройке они подошли молча, словно боясь нарушить значительность происходящего.
Завидев их, работавшие переглянулись. Трифоныч устало разогнулся, а Сергованцев и Метелкин смешливо фыркнули — не то над ним, не то еще отчего-то.
— Старшой, слазь-ка! — повелительно окликнул Руженцев. — Потолковать надо…
— Об чем еще? — насторожился Косарь. — По графику: все разговоры — вечером, после шабашки.
Руженцев вскинул кутузовское свое веко.
— Кончилась ваша шабашка, — словно давая волю прорвавшемуся, сказал он. — Слазьте все!
Косарь еще в воскресенье сообразил, что Волощук и Тимша приходили не зря. Боялся, попросятся в артель, а выходит — просят самого. Не зная, что делать, он слез с подмостей, хмуро поздоровался со всеми.
— Ты, часом, не того, Яков Никифорович? Работать надо. Сам знашь — время не ждет.
— Кончилось ваше, — сдержанно проговорил Тимша. — Давай теперь с нами. Если хочешь, конечно…
— А мы куда? — крикнул Метелкин, уразумев, что их бросают на произвол судьбы. — Мы эту работёшку застолбили первые.
Но Руженцев держался непререкаемо.
— Всё, всё, — не допускавшим возражений тоном сказал он. — Теперь будут работать шефы. А вы — получи́те, что причитается, и до свиданья!
Негнущимися пальцами Трифоныч развязал ремешок, поддерживавший волосы. Седые, редкие, они рассыпались по иссеченному морщинами его лбу.
— Как же так, старшой? Рядились плотничать мы, а теперь будут другие.
— Хозяин — барин, — криво ухмыльнулся Косарь. — Ничего не попишешь.
— А чего тут еще, — обрадовался Сергованцев. — Давай расчет, председатель! На свои руки найдем муки.
Руженцев вздохнул:
— Придется прежде составить акт. — И спросил у Волощука: — Кто от вас в комиссию?
— От нас? — повторил тот. — Ненаглядов от нас. Артем Захарыч.
— А от вас? — обернулся к отходникам Руженцев.
— Я, — поторопился Косарь. — Кто ж еще? Я и в строительном отделе рядился.
Остальные почувствовали себя вроде бы обойденными. Они и раньше не очень-то доверяли Косарю, а теперь и подавно.
— Надо бы Трифоныча, — предложил Метелкин. — От нас, значит.
— Хорошо, пускай Трифоныч, — согласился Руженцев. — Давайте прикинем: сколько дней вы работали?
Тот для верности пересчитал по пальцам.
— В позапрошлу субботу зачинали. Сегодня — четверг. Двенадцать дён получается.
— Двенадцать так двенадцать. Пройдемте, зафиксируем, что сделано, а потом — в правление, составим акт.
Пока комиссия обходила стройку, прикидывала сработанное, Тимша и Сергованцев разговорились. Они и прошлый раз чувствовали вроде бы влечение друг к другу.
— Ты разве тоже у нас на девятке работаешь? — откровенно полюбопытствовал Тимша и поудобней устроился на сваленных возле стены бревнах.
— Не-ет. Я в резерве главного командования, — Сергованцев засмеялся, блеснул белыми, на редкость ровными зубами, делавшими его особенно привлекательным, свойским парнем. — Слыхал про такой?
— Да ну-у…
— А еще, говоришь, шахтер. Никогда, значит, в прогульщиках не состоял.
— Не приходилось, верно.
Тертый, бывалый, Сергованцев перепробовал многое, но ни в чем не нашел призвания. Тимша вспомнил, что Ненаглядов определял таких уничтожающе:
— Пусторои!
Он знал: одних — увлекают заработки, других — завораживает красота труда, третьи — стремятся к хорошей и почетной профессии на всю жизнь, четвертые — любят технику. А пустороям было все равно, что ни делать, где ни работать.
— А ты давно в шахте? — поинтересовался Сергованцев.
— С весны. После училища.
— Не надоело?
— Ну, что ты!
— А куда германий идет, знаешь?
Вспомнив тускловато посвечивавшие прожилки в пласте угля, Тимша прикинулся незнайкой:
— Какой германий?
— Германий — редкая земля.
— Не-ет. А куда?
— Много будешь знать, — насмешливо посулил Сергованцев и все-таки не удержался: — На производство боеголовок! И еще…
Тимша удивленно остановил его:
— Это же дело военное. Откуда ты знаешь?
Недолго думая, Сергованцев брякнул:
— Люди брешут! И я с ними…
