Обижаться на него было бесполезно. Алевтина, посмеиваясь, щекотнула его, не давая заснуть. Косарь мотнул головой, отбился. Наконец, лениво поднявшись, сказал:
— Пойдем, что ли. Кому — спать, а кому — гулять.
Метелкин и Сергованцев захихикали снова. Но он сердито прикрикнул:
— Спите, черти! И чтоб огнем не баловали, а то до сроку спалите…
— Иди, не бойся, — рассудительно отозвался Метелкин. — Да не очень загуливайся, завтра будешь носом щепу клевать.
— Не твое дело, — сгрубив по-обыкновению, Косарь обнял Алевтину, шагнул в лунный проруб дверей. — Пошли! Нечего с ними балясы точить.
Луна стояла в южной половине небосклона и светила так, что можно было подбирать иголки. Не об этом ли пели девчонки за магистралью?
Едва заметная дорожка вела в ту сторону, но Алевтина прильнула к Косарю, увлекла его подальше. Кустарник пахнул духмяным березовым листом, от которого начинало хмельно стучать сердце и как на полке кружилась голова.
— И когда эта халтура кончится? Света белого не видно!
— А что тебе? — зябко поёжился Косарь. — Твое дело шалавое: пришла, получила, что хотела и в обрат.
— Сам ты шалавый, — обиделась Алевтина. — Другой бы хоть не срамил перед чужими.
— Ничего, они ребята понимающие. Это не осуждают.
Придерживая пиджак, Косарь шел сам не зная куда. По правде, работа надоела и ему. Две с половиной тысячи, что получат за нее, он мысленно распределил уже так: по пятьсот пятьдесят — каждому, да себе за старшинство — еще сто. Остальные, как уговорено, — Крохалеву. Без него бы дело не сладилось — ни в отделе строительства, ни в исполкоме.
Об этом Косарь не жалел. К тем деньгам, что у него были, шесть с половиной сотен — прибавка порядочная. Лежали они у него в сберегательной кассе; дома, в сундуке, он хранил только книжку да кое-что на расходы.
«Прошло, видно, время, — с сожалением думал он, — когда заработки были тысячные. Теперь не то!»
Алевтина терпеливо ждала, когда о ней вспомнят, и, не дождавшись, потянулась к нему сама.
— Ну что ты, как истукан какой? Слова не добьешься!
— А какие тебе еще слова нужны? Люблю, страдаю; вы мне поверьте…
— Да ну-у! Кто этим вашим словам теперь верит? — она потянулась, хрустнула пальцами. — Видал, как бабы мимо шныряли? Тебя высматривали…
— Делать мне на подмостях нечего, что ли?
— Ох, невмоготу, Федя!
Найдя его руки, Алевтина завладела ими, стиснула, точно искала сочувствия тому, что мучило. Начиналось это у них всегда по-разному, а кончалось обычно.
— Дружок мой, Лаврен, от меня переметнулся, — вспомнил он. — Их-то — трое, а я — один.
Алевтина нехотя отозвалась:
— Не все равно тебе? Пускай переметывается…
— Ничего ты не понимаешь, — рассвирепел Косарь. — Кроме бабьих своих охов да ахов!
И, надев пиджак, вывел ее к магистрали. Девчонки на той стороне всё еще пели — на этот раз о взгрустнувшей рябинушке, белых ее цветах.
Остановившись, зябкая в бледном свете месяца, Алевтина ожидающе спросила:
— Что ж не скажешь ничего? На дорожку, на прощанье?
— Не ходи ты больше, — хмурясь, попросил Косарь. — Скоро кончим, тогда уж…
— И не приду, не приду, — не скрывая боли, бросила она. — Можешь тут с деревенскими сколько хочешь!
Осклабясь, Косарь поглядел ей вслед, закурил и, потеряв из виду в призрачном мареве ночи, вернулся на стройку. Заржавелая какая-то была у них любовь, хотя вроде и не полагалось бы ей ржаветь, — да что поделаешь.
Не полагалось ей, любви, ржаветь, да ничего не поделаешь — поржавела. Опасался Косарь не зря. Дружбе тоже, видно, пришел конец.
Решив догулять отпуск в колхозе, помочь на стройке, Волощук дождался возле бухгалтерии Ненаглядова, отвел в сторонку. Тот даже не удивился.
— Неужто сбежал? Из дома отдыха?
— Как видишь, Ненаглядыч. Давай смену собирать?
— Да ведь Косарь гуляет еще…
— Были мы вчера там, где он гуляет. И надумали сами, — не решаясь досказать отвердевшее, Волощук запнулся, глядя на Ненаглядова.
Не догадываясь ни о чем, тот осуждающе махнул рукой.
— Завяз, значит, в халтуре. Ну что ж, пускай, как говорится, на себя пеняет! Мы и без него. Трое — есть, четвертого — найдем.
— Да нет… Артем Захарыч, — Тимше захотелось объяснить, в чем дело, но Волощук взялся все-таки сам.
— Надумал я отпуск в колхозе догулять, — признался он. — Помогу подшефным скотный двор достроить.
Ничего не поняв, Ненаглядов озабоченно вскинул заседевшие брови.
— Там же, говоришь, Косарь с дружками халтурит.
Тимша не вытерпел:
— Бесплатно, Артем Захарыч. Пойдешь после работы?
Ненаглядов немного растерялся. По правде, он собирался отправить Марфу к дочке в Щекино, а сам мечтал заняться птицами.
Волощук поторопился объяснить:
— В порядке шефской помощи. А халтурщики пускай на себя обижаются.
— У них же небось договор с колхозом? — вспомнил Ненаглядов. — Неладно так. Надо в шахткоме поговорить…
Гуркин встретил их, как всегда, занятый чем-то по горло. Откровенно говоря, у него своих забот невпроворот, а тут еще с чужими. Когда Тимша и Волощук объяснили, в чем дело, он только подмигнул Ненаглядову:
«Видал, дескать? Из молодых да ранний! И звеньевого подбил…»
