Генерал-лейтенант в отставке Самойлов начал рассказывать, и с первых же слов Вовка почувствовал, как разволновался Петр Петрович. То ли от жары, то ли именно от волнения он несколько раз протер платком свою загорелую лысинку.
Вот что услышал Вовка.
— Я пишу мемуары, то есть воспоминания о своей жизни, о том, как от солдата я дослужился до генерала, как прошел три войны. Мемуары пишут многие, но только я пишу свои воспоминания для вас, мальчишек. Для тех, кому предстоит стать солдатами, офицерами, а иным — генералами.
Однажды, когда я устал от работы, отправился я погулять. Настроение у меня было прямо-таки замечательное. Я даже забыл, что нахожусь в отставке. Мне казалось, что я по-прежнему в боевом строю. Я сознавал, что работа моя нужна, необходима. В этот день я как раз написал о том, что военный человек — самый мирный человек, хотя всю жизнь он учится воевать, и если требует Родина, воюет. А воевал я для того, чтобы бы жизнь была замечательной. А замечательной она может быть только в том случае, если все мальчишки и девчонки вырастут настоящими людьми. Вот за это я и воевал, Владимир.
И вот иду я по нашему двору, а сюда я переехал недавно, и никто в доме не знает, кто я такой. Для всех я — просто обыкновенный старичок-пенсионер.
Иду я, на душе у меня, как говорится, птички поют, и вдруг…
Сначала я глазам своим не поверил. Стою, понимаешь ли, Владимир, столб столбом, даже крикнуть не могу, не то что с места сдвинуться.
Представь себе такую отвратительную картину. Привезли во двор огромную кучу песка, чтобы было где играть малышам. А четыре, извини за выражение, оболтуса вырыли в этом песке яму и, знаешь, чем они занимались?
Берет один из них маленького черного котенка, бросает его в яму, и все четверо закидывают этого несчастного хвостатого младенчика песком!
Котенок, естественно, пищит, выкарабкивается из-под песка, и как только из него выберется, четыре оболтуса начинают все сначала! Ну, как ты назовешь их действия, Владимир?
— Дураки они, по-моему.
— Дураки-то они, конечно, дураки. Но ведь дураки бывают и добрыми. А эти четверо — изверги самые настоящие! Много я в своей жизни видел страшного, Владимир, много. Но это было на войне. И зверствовали там не люди, а фашисты.
И — что же мне было делать? «Ай-я-яй!» — сказать? По затылку стукнуть? Во-первых, пока я одного стукаю, остальные разбегутся. Во-вторых, ничего они не поймут.
А я книгу для них пишу. Пишу для них о том, как я за них воевал…
И вокруг ни одного человека!
— Прекратите издевательство! — крикнул, наконец, я, а сам подумал, что хоть одного из оболтусов да поймаю. — В милицию захотели? — спрашиваю я. — Или чтобы родители вас выпороли?
Сам же потихонечку подхожу к ним все ближе и ближе, прикидывая, у которого из четверых уши длиннее: чтобы удобнее ухватить было.
— Наш котенок, дедушка, — отвечает один. — Что хотим, то с ним и делаем.
— Мы его тренируем, — с хихиканьем добавил второй. — Он у нас мировой рекорд ставит.
— Молчать! — крикнул я, услышав такие глупости. — Смирно! — И схватил одного за ухо, крепко схватил, так, что он завизжал и присел. — И не вздумай вырываться, еще больнее будет, а то и ухо оторвется.
Приятели его, конечно, врассыпную — в разные подъезды. Скулит у меня в руке один из этих извергов, самый длинноухий, просит:
— Ой, дедушка, отпустите, ой, дедушка, больно!.. Ой, оторвете ухо-то!.. Ой, отвечать будете!.. Ой! Ой, больно!
— А котенку хорошо, по-твоему, было?
— Так ведь котенок он, — ой! — а я человек. Ой! Да не убегу я, только ухо отпустите! Оторвется ведь ухо-то!
Пожалел я его, взял за резинку трусов: если вырвется, придется ему в одной майке бежать!
— Доставай котенка, — приказал я и не выпустил из рук резинку, пока он лазал в яму. — Как тебя звать?
— Федор.
— Что мне с тобой делать?
— Отпустить, конечно.
— Отпустить. Хитрый какой. А кто отвечать за безобразие будет? Чей котенок-то?
— Вообще-то ничей. А подобрал его Генка.
— А кому это в голову пришло так бедного котенка мучить?
— Не помню. Генке, наверное.
— Генка, значит, во всем виноват?
— Чего вам от меня, дедушка, надо? — хорошо еще, что довольно вежливо спросил Федор. — Поиграли мы немного, а вы…
Короче говоря, Федор ничегошеньки не понимал. Извини, Владимир, за грубое слово, но оказался он болван болваном. Ну как еще можно назвать человека, если он не только может зверски мучить животное и нисколько не удивляться тому, что друзья предали его, Федора этого, в момент опасности? Бросили! Постыдно сбежали! Как можно назвать человека, который выше тройки ни разу в жизни не получал никаких отметок? И нисколько не стыдился двоек? Как еще можно назвать человека, который ничем не интересовался, кроме, как он выразился, телика?
— Чем же ты занимаешься целыми днями? — спросил я.
— А чем надо заниматься? — удивился Федор. — Каникулы ведь. В кино хожу, когда деньги есть. На рынок хожу семечки пробовать.
— Так ради чего ты живешь?
— Чего ради? Ну вот скоро есть пойду. Мамка пироги стряпает.
— А потом?
— Откуда я знаю? — Федор пожал плечами. — Придумаем с ребятами чего-нибудь.
