Горизонт событий полностью

Только сейчас выяснилось, как много талантов скрывал Анатолий: он умел быстро развести цемент до нужной кондиции, неторопливо и точно работал топориком, из-под рубанка у него кудрявилась ровная тонкая стружка, гвоздь входил в дерево с двух ударов по самую шляпку. Он пристроил к дому просторную веранду, какой нет ни у кого в деревне, соорудил для нее кресло-качалку, и теперь Шура знай себе покачивается туда-сюда и наблюдает, как Анатолий сколачивает козлятник. Он объяснил ей, что коза — самое лучшее средство против мухи: когда он, Анатолий, будет уезжать в редакционные командировки, а Надя уходить в школу, возле Шуры всегда будет находиться животное, и муха ничего не сможет ей сделать. «Ты не представляешь, какая от козы польза, — кричал из глубины двора Анатолий, — молоко — это раз! Пух — это два! Шерсть — это три! Козье молоко — раз — очень полезно против всех форм склероза, тем более какого-то там рассеянного, если хорошо створаживается — два — из него можно приготовить сыр и масло! Правильно я рассуждаю, мамочка? Ну скажи мне что-нибудь». — «Вдруг навстречу мой хороший, мой любимый крокодил. Он с Тотошей и Кокошей по аллее проходил», — надув губы, как будто читала маленьким детям, отвечала Шура.

Надя, вернувшись из школы, активно включалась в работу. Обмазывала солому глиняным раствором, обшивала соломенными матами вытяжную трубу в козлятнике, копала по указке отца канавки в земляном полу для стока жижи, таскала ивовые ветки для изгороди перед сараюшкой, белила стены, подносила отцу доски, мыла полы в доме, скребла веранду, готовила обед и все это делала быстро и молча, не проявляя признаков усталости. Когда становилось прохладно, отправляла маму в дом и, чтобы отогнать муху, ставила пластинку. Людей мама не всегда узнавала, поэтому папа сделал на калитке хорошую задвижку — пусть все идут себе мимо, — но музыку она помнила: «Это каприччио на прощание с горячо любимым братом», а когда двойная фуга в конце варьировала тему почтового рожка, объявляющего отъезд, Шура дудела в кулак...

Иногда приходило письмо, написанное Надиным почерком. Анатолий прочитывал его вслух. Шура привыкла к чтению писем и, когда письма долго не было, беспокоилась, кричала Тамаре с крыльца, нет ли письма. И письмо приходило наутро. Шура знала, что с чтением не надо торопиться, нужно дождаться вечера, когда Анатолий освободится и прочитает письмо. Весь день держала конверт с письмом в одной руке, не узнавая почерка Нади, а гребень — в другой. Когда Анатолий наконец прочитывал письмо, он отдавал его Шуре, а она клала его на то место в серванте, где прежде стояла малахитовая шкатулка — поверх тетради снов. Писем уже скопилась целая стопка, но Шура не помнила, что одно письмо почти дословно повторяет другое: «Здравствуйте, мама, папа и сестра Надя! Я живу на Севере на метеостанции. У нас все время пурга. Когда запускают аэрологический шар, не видно ни зги. Я еле удерживаю его в руках. Мне приходится снимать показания с приборов. Для этого не надо заканчивать институт. Когда стихнет метель, приеду к вам, а пока самолеты все отменяют и отменяют. Ваш сын и брат Герман».

«Поди ж ты, — каждый раз удивлялась Шура, — я-то думала, что Герман умер во время блокады. А он все-таки жив». — «И тебе того же желает», — переглянувшись с Надей, бодро отвечал Анатолий.

Отец и дочь могли через ее голову говорить о чем угодно, понижая голос, но Шура иной раз начинала прислушиваться и хныкать. Как-то Анатолий громко сказал: «Она не помнит сына». Шура сказала внятно: «Я всегда мечтала сшить себе три платья. Одно винного цвета со стоячим воротником, другое темно-зеленое, бархатное, третье из серого шелка, свободное, чтобы в нем удобно было делать батманы». Надя произнесла: «Ну и хорошо, что не помнит. Она и себя не помнит». — «Как бы мы могли хорошо жить, если б она с первого дня нашей совместной жизни забыла о себе. Жили бы душа в душу». — «Вот и живите теперь душа в душу, — отозвалась Надя, — а я закончу школу и уеду в Москву». — «Один византийский господарь, — произнесла Шура, — приказал ослепить несколько тысяч пленных болгар. Он оставил на каждую сотню слепых одного поводыря и отослал толпу несчастных к болгарскому царю, и тот сошел с ума от ужаса».

Постепенно Анатолий расширил хозяйство. Оттяпал от участка Юрки кусок земли и переставил забор. Разбил цветник, чтобы Шура утешалась, глядя на цветики. Вырыл погреб между клубничником и картошкой. У веранды посадил дикий виноград, который сразу же ударился в рост. Оказалось, он и в дровах знал толк, и в электричестве разбирался, и козу выбрал молочную. Шура привязалась к Званке. Сама чистила козу жесткой щеткой, обрезала отросшие копытца, выходила к санаторию пасти ее и следила за тем, чтобы она не пила воды из лужи. Только доить было не просто: Званка то и дело ложилась на пол или вставала ногами в кастрюлю.