Это видение внесло покой в истомленный мозг Шуры. Она могла соприкоснуться щекой с умершей матерью, стоило только взглядом расправить складки материи, с которой, как бабочки с цветком, слились любимые ею существа. Теперь, когда хлопала калитка, заставляя Шурино сердце сжиматься в ожидании неизвестно кого, она хваталась за гребень, с каждым взмахом гребня сдавившее ум горе скатывалось с ее волос, и длинные волосы серебряным потоком заливали память о сыне, ушедшем за высокий борт игры — на север.
Надя стояла на носу парохода, застыв, как акротерия — кипарисовая богиня, за спиной которой древние суда пускались в рискованные плавания по морям и океанам. Акротерия с лебединой шеей и распахнутыми во мрак глазами кормила черной грудью гигантского младенца, покачивающегося на зыбких руках нереид, передававших судно от одной моряцкой звезды к другой. Океан, приникнув к сосцам застывшей богини, на какое-то легендарное время, необходимое, например, для составления списка кораблей, умиротворенно затихал распахнутой от горизонта к горизонту страницей, на которой воображение слепого поэта выстраивало список лебединый... Суда с акротериями давным-давно пошли ко дну всем списком лебединым, жернова Моргана перемололи их на жемчужные брызги, летящие Наде в лицо. А древние созвездия, как переполненную плодами ветвь, пригнуло к берегу: красные звезды, ограненные в бакенах, ограждали мель у правого берега, белые — указывали на подводные препятствия у левого. Но идея непреклонной неподвижности акротерии, к которой было приковано внимание волны, ожила в гигантских коридорах шлюзов с осклизлыми стенами, на стрелках, разделяющих судоходный канал и рукав, ведущий к насосной станции, на башнях гидроузлов... Вот цементная девушка держит над головой яхту, как блюдо с виноградом. Вот скульптуры строителей, напрягших мышцы для последнего трудового усилия. Здесь судно плывет по высокой воде выше телеграфных столбов и вершин пожелтевших берез. Вот цементные спортсмены играют в цементный мяч, застывший в воздухе, как шар на реях сигнальных мачт. Вот группы пограничников охраняют башню с огромным узким окном. Мраморные, чугунные, гипсовые акротерии стиснули реку со всех сторон, и она напрягает свои мышцы-волны для последнего рывка, стремясь поскорее проскользнуть мимо ленивой речки Медведицы и Белого городка, мимо Калязинской подтопленной колокольни, которая еще долго будет стоять в русле и волновать сердца проплывающих по великой реке... Кромка леса по правому берегу тянется до угличского шлюза с перекинутой через него триумфальной аркой, а дальше — при ярком солнце — покажутся усыпанные золотыми звездами синие купола церкви Димитрия «на крови»... Потом Мышкин, где за арками железобетонного моста виден дебаркадер пристани Волга — Рыбинское море!
Течение несет палую листву. В это время птицы ощущают перелетное беспокойство. Пароход плывет против течения, а по течению воздуха, опершись крылом о восходящие его потоки, летят крохотные птицы чечевицы, за ними — малые зуйки, затем — кроншнепы, в хвосте стай которых пристраиваются стрижи, иволги, кукушки, камышевки, мухоловки. Переждав золотую осень, на юг потянутся журавли. Последними перед самым снегом улетят белые лебеди.
