Горизонт событий полностью

Ситуация возможного мира, схваченная фотографом, как форель из ручья голыми руками, неизбежно наносит удар модельному множеству, которое не поддается учету, уходящему в дурную зеркальную бесконечность. Щелчок затвора кладет конец бесконечному конвейеру фрагментов, возможный мир отсекает от океана образов часть волны, после чего остальные невостребованные модели идут ко дну. (Подобным образом формируется история человечества.) Спусковой механизм фотоаппарата опрокидывает модельное множество в небытие, недоступное для воображения, он переворачивает доску, и игра летит в пропасть после первого же хода. Инерция человеческого зрения с его неисчерпаемой творческой энергией восстанавливает сбитые кегли фигур, и игра продолжается в границах возможного мира, сочетая его с другими мирами, так же «возможными», существующими частично на бумаге, частично в предположении.

Когда ему нужно было сфотографировать человека, Нил делался обаятельным, оба его глаза, лучащиеся вниманием и участием, находились в поле зрения слегка смущенной модели, но третье око, усиленное объективом, вершило свой тихий суд над позой, прорабатывая фактуру глаз, которые оживляют световые блики, изменяя пропорции лица, запечатлевая проходные фазы лицевых мышц, делая все, чтобы выражение лица критикуемой им модели не совпадало с ее представлением о себе.

Тут, конечно, против Алексея Николаевича сыграл свет. Он видит буквальную сторону явления, которое, стоит потянуть за нитку, вывернется наизнанку. Он полагает, что свет — это поток фотонов, а вот как играет форель в этом потоке, не видит. Но у Нила свет не бывает нейтральным, он заряжен страстью. Нил мягко стелит соломку, скрывая капкан, дает невысокий передний свет, устанавливает перекальную лампу в полутора метрах от модели, еще две таких же сзади нее для освещения фона. Тема света разветвляется, пускает диковинные побеги картонных шторок-затенителей, снижая тональность изображения, снабжает прибор тубусом, ограничивающим диаметр светового пучка, включает подсветку, чтобы смягчить жесткие тени на лице, два дополнительных софита, затем снижает силу двустороннего контрового света марлевыми сетками.

Но тут Нилу показалась слишком активной оркестровка фона, и он перенес свет из верхней точки чуть ниже.

Аппарат на мягких, вкрадчивых лапах подбирается все ближе к объекту, исключая из кадра свободное пространство. Только крупный план, и чем крупнее, тем лучше, чтобы мать могла как следует разглядеть своего очередного поклонника, только крупная дичь ловится переходным кольцом номер один, а юркая мелочь, чешуйчатая маска, обеспечивающая кровообращение видимостей, уйдет в нейтральные воды модельного множества. Вместе с ней отчалят в небытие погибшие дети, растворятся в безжалостном, зрящем свете, который не терпит чувствительности, комментирующей драму в собственных корыстных целях, опускает ничего не стоящую эмоцию, как пошлую ремарку в сцене, исполненной трагизма, свет правдив и притягивает к себе реальность, как магнит железные опилки.

Церемония знакомства открывается классическим запевом, букетом белых махровых астр. Любовь — замкнутая система, странный цикл, в котором обращаются одни и те же вещи, цветы, стихи, природа, музыка, письма, снимки, кольца, талисманы, вместе с тем это ее подсобное хозяйство, подножный корм, разноцветные покровы... Цветы являются первыми. В некоторых странах им передоверили речи, они кричат, восклицают, умоляют, бормочут, шепчут, ластятся, стонут, интонируют любовь на все лады, склоняют ее по падежам, лепестки, листья, стебли говорят на одном языке с воздухом, и мы начинаем поневоле задыхаться, когда цветы наконец уносит течением Леты...

Мать радуется букету больше, чем ему следовало бы радоваться, ведь мало ли какое чувство дергает за лепестки эти цветочные головки... Вот уже маленький белый сад колышется посреди стола, безмолвный, как иностранец в незнакомой языковой среде, среди блюд, приготовленных для сегодняшнего застолья, — впрочем, он тоже будет употреблен в пищу, как и некоторые другие несъедобные вещи... Обаятельно улыбаясь Алексею Николаевичу, Нил расставляет свет.

Такой нарядный стол, мать расстаралась, ей хочется, чтобы мужчины сошлись поближе. Почти свадебный стол — с конусами накрахмаленных салфеток, с салатами, украшенными лилиями из огурцов, мимозами из яичных желтков, розами из крема, шашлыками, жареным картофелем, крохотными слоеными пирожками, студнем — с каждым новым снимком стол проходит через очередную разрушительную фазу, расплываются очертания салата, нарушается прозрачность холодца, исчезает картофель, смяты салфетки... Алексей Николаевич, гордый тем, что он так ловко открыл шампанское, забывает о том, что он должен играть роль в какой-то степени отца Нила...