Нил тащит доски к грузовику. Голос Ворлена, поющего песню, делается непристойно-громким, громовым, вот тебе и молчальник!.. Он не обращает никакого внимания на таких же, в болотных сапогах и плащ-палатках, старателей, бродящих вокруг кругами, собирающих причудливой формы бутыли, старые механизмы, шестеренки, детали к дельтаплану, велосипедные цепи, всевозможный цветмет. Ворлен на все тот же мотив орет:
Голос Ворлена смолк. Нагруженный оконными наличниками, он большими шагами пересекает свалку и идет к грузовику. Деловито бросает наличники за борт грузовика и сует Нилу в руку несколько крупных купюр, не считая. «За что?» — «Бери, бери», — рассеянно отвечает Ворлен.
Он не пользуется чертежами. Во-первых, они стоят дорого, во-вторых, в клавесине все уже обмерено и выверено. Первый клавесин Ворлен построил частично по рисункам и обмерам, привезенным приятелем из Чехословакии, частично по вдохновению. В мастерской нет ничего лишнего. Только клавесины. Человек, имеющий дело с точными числами и абсолютным звуком, не может позволить себе ничего лишнего, у него даже стружка из рубанка выходит такая аккуратная, что, покрасив ее серебрянкой, можно наряжать ею новогоднюю елку, как гирляндой. Он выдрессировал свой инструмент, который не тупится, не ломается.
Шкаф для инструмента и заготовок, надстроенный до потолка, представляет собою гибрид полок, комода, секретера и письменного стола. Он многофункционален, снабжен специальными механизмами, потайными бюро, где хранятся в крохотных ящичках иголки и точные винты, контейнерами со струнами, выдвигающимися нажатием кнопки, фанерными перегородками для красок и лака, откидной доской, которая может быть верстаком, ларчиками с черным деревом для накладок на клавиши и костью, идущей на накладки промежуточных клавиш и колки, просторными нишами для ручной пилы, рубанка, стамесок, отверток, всего не перечесть. На дверцах шкафа — вкрапления матового стекла, смахивающие на очертания озер. Стенки выдвижного бюро имеют вид шахматной доски, предвестницы монохорда, крышка секретера украшена резьбой, представляющей разные музыкальные ключи. Шкаф изготовлен из разных пород дерева, хотя это не слишком бросается в глаза, он как будто представляет собою каталог материалов, благоприятных для голоса гитары, скрипки, клавикорда — палисандр, красное дерево, орех, комль березы, тирольская ель, к которой, прежде чем ее рубить, необходимо внимательно присмотреться: на какое дерево птицы садятся больше, то и будет петь, дерево надо простучать со стетоскопом, а спиливать только зимой, — клен, ольха, считающаяся почему-то «немузыкальным» деревом, липа... Шкаф, сшитый из разных деревянных лоскутов, отражает определенный период жизни Ворлена, связанный не только с накоплением материала, но и с растущими связями в мире мебельщиков, антикваров и старьевщиков, а также с первыми подступами к изготовлению темно-вишневого легкого лака, с проникновением в стиль барокко с его динамическими сложными формами и живописностью.
Стена напротив шкафа аккуратно заставлена досками, в угол свалено остальное деревянное сырье, иногда и полуфабрикаты — это почти невидимая часть мастерской, куда не смеет ступить нога профана, каковыми Ворлен считает всех, кто не умеет строить клавесины. Гостей, в основном студентов консерватории, он принимает в пространстве между входной дверью и старинным одноногим столиком, на котором стоит выдолбленная в березовом наросте пепельница и электрический чайник. Чаем Ворлен никого, кроме себя, не угощает и курить в мастерской не позволяет никому, хотя сам дымит, как паровоз.
Он сидит в роскошном старинном кресле, которое сам обтянул золотистым немецким гобеленом, свесив длинные узкие руки с двух массивных львиных голов на подлокотниках, а студенты сидят перед ним на колченогой скамье, как птицы на жердочке. Вдоль стен выстроились клавесины, ожидающие покупателя. Ворлен импровизирует, попивая чаек, глядя прозрачными светлыми глазами поверх голов слушателей — в такую же далекую даль устремлены выпуклые глаза деревянных львов, клыки которых ласкают его узловатые пальцы...
