Горизонт событий полностью

Барочная многохорность, опираясь на эффекты пространственной игры, смены ансамблей, хоров, соло, групп и тутти, создавала впечатление пространственного расширения, пока пространство не оказалось втянутым в музыкальные композиции в разреженном воздухе Версальского парка, освещенного двадцатью четырьмя тысячами восковых свечей. «Разве партитура — не наш мир, исполненный... музыкальными закономерностями? А когда маэстро отшвырнет партитуру, разве не настал всемирный потоп?» В волнении души отразилось волнение мира. Главная тема музыкального барокко — человек-путник, скиталец, в груди которого стучит аффектированное, исполненное пафоса Время, материальное и телесное, адресованное слуху... Кортес проник в глубь неизвестного материка, Испания завалена золотом, Нидерланды залиты кровью, в недра контрапункта проникают синкопы, диссонансы, уменьшенные интервалы, септаккорды, хроматика. Нарушены гармонические связи, модуляции проходят через неродственные тональности, каждая из которых закреплена за определенным аффектом: ре-мажор выражает героику, ре-минор — месть, ля-мажор — любовь, соль-минор — жалобу... Музыка в эпоху барокко все еще пытается нащупывать свои берега и ищет форму. В «Музыкальном лексиконе» Иоганн Вальтер перечисляет множество видов музыки: «древняя», «арифметическая», «искусственная», «активная», «хоральная», «комбинаторная», «созерцательная», «диатоническая», «церковная», «гармоническая», «инструментальная», «металлоболическая», «метрическая», «историческая», «человеческая», «холодная», «одическая», «ровная», «спекулятивная», «трагическая», «вокальная»... «Музыкальный лексикон» во многом перекликается с «системой природы» натуралиста Карла Линнея, также искусственной, построенной на случайных признаках и сближениях, вроде ряски и дуба, ели и крапивы. Зато Линней самым барочным путем подвел итог проблеме Времени, создав в шведском городе Упсале цветочные часы с циферблатом, разбитым на сектора, в которые высадил определенные виды растений, специально подобранных по времени своего раскрытия, чем в конечном итоге вернул Время в лоно Солнца.

В мастерской на 2-й Волконской стоит, дожидаясь покупателя, целый табунок клавесинов в разной степени готовности и один маленький спинет, на котором играет Ворлен. У одних инструментов собран корпус, у других готово дно, клавиатура и дека с мостами и пружинами (такие уже можно красить), третьи стоят с отлаженными струнами из красной меди — в басах, из желтой меди — в основном регистре и из железа — в сопрановом голосе (весь клавесинный мир выписывает струны с родины верджинала — Англии, Ворлен тоже), в четвертые уже вставлена фурнитура, точные винты с необычной резьбой, колки, иголки из стали. Один инструмент кажется готовым, но играть на нем нельзя — пластмассовые перышки будут рвать струну: тут начинается самая важная часть работы Ворлена, кропотливой, как у реставратора...

Крохотным ножичком он подрезает пластмассовые язычки, чтобы они могли защипывать струны мягко и вместе с тем жестко, сохраняя баланс между природными возможностями клавесина и туше. Каждое перышко надо подделать под струны и клавиши, чтобы 64 ноты всех пяти октав от фа до фа удовлетворяли необычайно тонкий слух Ворлена. Это называется интонировкой.

У Ворлена много знакомых — музыкантов, студентов консерватории и Гнесинки, любителей, перезнакомившихся между собой в магазине «Мелодия» или «Ноты», художников, расписывающих крышки его инструментов, мастеров-краснодеревщиков, с которыми он обменивается материалом, токарей, изготавливающих для него фурнитуру. Когда он идет по Герцена, продвигаясь от дома к мастерской, ему то и дело приходится приподнимать парусиновую кепку летом или ворсистую шапочку с козырьком зимой, что он делает стремительно-лаконичным жестом, чтобы не позволить встречному заговорить, не дать опуститься всем этим праздным консерваторским птахам, поклевывающим здесь и там, на козырек его кепки. Этот жест плотно слит с твердой и решительной походкой Ворлена.

Все дело в его слухе, который он бережет, как гитарист свои ногти, содержит в образцовой чистоте, чтобы его не расшатали призвуки, размножающиеся в засоренной городской акустике. У остального человечества, так называемой публики, ушей много: одними оно слушает радио, другими чистильщика обуви, третьими Перселла, четвертыми тайный «Голос Америки», пятыми, вмонтированными в патрон электрической лампочки или лепнину на стене, — что говорят граждане на своих кухнях. Возникает поразительный эффект согласованности слуха, более согласованный со злобой дня, чем образцовый хор имени Пятницкого.