Но слух огрубел у людей, вот в чем дело. В него теперь можно накачивать поэзию, привитую спортзалу, как музыку гигантскому контрабасу курфюрста Саксонского, привезенному в Дрезден в 1615 году на телеге, запряженной восьмеркой мулов... Как только выдерживают барабанные перепонки слушателей этот коллективный рифмованный гвалт в Лужниках, из-за которого бродит вино в погребах, делится своими мыслями Ворлен с Сережей, раздраженно зажимающим ладонью мембрану. Сережа, чувствуя щекотку мембраны, с минуту всматривается в лицо старшего друга. Он понял намек, если что, он готов немедленно проглотить телефонную книжку с номерами не поддающегося описанию будущего... Но Ворлен не похож на стукача, стукачи не читают мемуаров Сен-Симона. Много ты знаешь, ласково возражает Ворлен, что читают, а что не читают стукачи. Они, может быть, на досуге зачитываются Шопенгауэром или «Русской правдой» Пестеля, нельзя, вечный студент, недооценивать врага... Положи в карман свою записную книжку, я вовсе не думаю звонить на Лубянку, консервы для заключенных в мордовском лагере — дело благородное, у меня самого отец был заключенным. Мне твой взгляд неподкупный знаком, может, я это, только моложе, не всегда мы себя узнаем... Впрочем, не буду лукавить, я и в молодости был равнодушен ко всему, кроме музыки. Самоотвержение и все такое, друг мой студент, кое о чем я наслышан, что отечество в опасности, например, и в санузле некогда Оруэлла почитывал, но скажи мне, о юноша, зачем ты так халтурно метешь наш тенистый дворик, не посыпаешь солью ледяные дорожки, из-за тебя старушки оскальзываются и падают навзничь на лед, грех халтуры — наиболее въедливый грех, от него непросто избавиться, так-то вот, друг мой студент, воркующим голосом заключает Ворлен.
Тема дипломной работы Линды — университетской подруги Нади — великий роман Гюстава Флобера «Мадам Бовари».
Линда и сама хотела бы стать фразой Флобера, емкой и благородной, сухой, как осенний звук клавесина, мотивом, написанным в «небесном стиле», вырвавшимся из оков старого контрапункта и парящим над коммерческим романтизмом Шатобриана и Жорж Санд. Она страстно нуждается во Флобере, безжалостно кромсающем разлив придаточных предложений, он суровыми ножницами выстригал бы из ее атласного синтаксиса арлекинов и мальвин. Но как Линда себя ни контролирует, она никак не может сделаться фразой Флобера, ибо ее торопливая, жадная, опережающая речь — это попытка засвидетельствовать миру свою благонадежность. Свою чужеродную картавость, иностранное звучание фамилии, свой склонный ко всяческим парадоксам ум и широкую начитанность ничем другим не искупить, кроме как широкомасштабной, превышающей дозволенные приличием пределы откровенностью взахлеб, явкой с повинной по первому требованию, манифестацией личной благорасположенности ко всем, ко всему. Линда готова платить по всем счетам, за этногерметизм и этнокоррупцию некоторых своих соплеменников, за их голошение и подозрительность к чужакам, за их вызывающее поведение, делающее остальных, кто не входит в стаю, заложниками межэтнического раздражения, недружелюбия, ненависти. Линда готова положить все свои тайны на алтарь лояльности, лишь бы помочь человеку сделать известное усилие над собой, чтоб отделить агнцев от козлищ, бурьян от фиалок, солнце от тени, но беда в том, что своих тайн у нее нет как нет, ни одно событие не может зацепиться за ее сердце, ни один пренебрежительный жест в ее адрес не оседает в желчном пузыре, и Линда может расплачиваться за все хорошее лишь
