«...Вот тогда-то мы и понадобились — старики, женщины и дети, — многие мужчины ушли на фронт, как мой папа, другие работали на производстве, третьи сидели, как отец Ворлена, настоящий, кстати, коммунист-ленинец, бывший сотрудник Наркоминдела, он и сыну дал имя по новым большевистским святцам, которое расшифровывалось как Вождь Октябрьской революции Ленин... Ворлен. Когда родителей Ворлена забрали, мама взяла его к нам, хотя на фабрике ей не советовали это делать, но тут началась война, и мама привела нас обоих — меня, четырнадцатилетнюю, и его, тринадцатилетнего, на свое производство. В этот день мы узнали, что немцы уже под Вязьмой и что оборонные рубежи надо усилить лесными завалами и заграждениями вдоль железнодорожных полотен и автомобильных магистралей, идущих на запад от Москвы.
Мы и без того отдавали все, что могли, чтобы уцелеть, наши глаза, руки, ноги, мозг бесперебойно функционировали в системе, отлаженной нашими родителями-энтузиастами, 7-го октября танковые части противника овладели Гжатском, и тут в общее дело должна была включиться душа, и она это сделала после Вязьмы и Гжатска, общий подъем духа был такой, точно населения в столице вдруг прибыло, рабочих рук стало во много раз больше... Население строило надолбы, баррикады, устанавливало противотанковые ежи, проволочные заграждения, создавало лесные завалы, артиллерийские и пулеметные точки. Стены домов благодаря окнам ТАСС заговорили человеческим языком, отменив да здравствующий лозунг, закрывавший наши с мамой окна, который наконец-то пошел на солдатские обмотки, бухнулся всей своей алой массой под ноги рядового ополченца... Вокруг мастерской художников-агитаторов гремели зенитки, трещал пулемет, но они бесперебойно выбрасывали красочные плакаты с огромными, чтобы их могли разглядеть старики, женщины, дети и слабовидящие, буквами, каждая с противотанковый еж: «ВСТАНЬ, МОСКВА!» — «НА ЗАЩИТУ МОСКВЫ!» — «ВСЕ ДЛЯ ФРОНТА — ВСЕ ДЛЯ ПОБЕДЫ!» — «ПИОНЕРЫ, ШКОЛЬНИКИ! АКТИВНО УЧАСТВУЙТЕ В СБОРЕ ЛОМА ЧЕРНЫХ И ЦВЕТНЫХ МЕТАЛЛОВ!» — «СОБИРАЙТЕ ТЕПЛЫЕ ВЕЩИ ДЛЯ КРАСНОЙ АРМИИ, ПИОНЕРЫ И ШКОЛЬНИКИ, ЭТИМ ВЫ ПОМОЖЕТЕ БОЙЦАМ ОТСТОЯТЬ ВАШЕ СЧАСТЛИВОЕ ДЕТСТВО И ВАШЕ БУДУЩЕЕ!» Это было руководство к действию, а не просто намозолившая глаза красная тряпка, застилавшая свет по праздникам в нашей квартире на Зубовском бульваре, БУДЬТЕ просвечивали сквозь кумач на окне Ворлена, а нам, его соседям, досталось слово БДИТЕЛЬНЫ. Теперь же пространство между отдельными буквами сузилось, голый пафос ушел в песок, который должен был покрывать каждый чердак слоем в пять сантиметров, чтобы им можно было засыпать упавшую сверху зажигательную бомбу, каждый подросток в часы ночных дежурств на крышах города обучался приемам тушения падающих с неба зажигалок.
Мать Ларисы устроила их на свою фабрику беловых товаров, где им раз в неделю выдавали талон на пол-литра бульона и талоны УДП — усиленного дополнительного питания, по которым они получали кашу и клей из картофельной муки. Еще им перепадало чуть продуктов от соседки Наталии Гордеевны, которая взялась учить Ларису игре на фортепиано.
Когда в огромном билетном цехе с сорока печатными машинами стрелки часов показывали ровно восемь, все посторонние звуки скашивал визгливый грохот... Ворлен и Лариса садились перед ротационными агрегатами, каждый размером с диван, загружали их краской и вставляли на валики бумагу с серией, буквами, номерами. В рулоне было 10 000 номеров. Когда рулон был готов, вынимали его и снова загружали агрегат, и пока он печатал номера, Ворлен и Лариса садовыми ножницами разрезали широкую полосу рулона на шесть рядов, потом еще на десять, чтобы в кондукторской катушке было 1000 номеров. Через их руки в день проходило 30–40 рулонов. Билеты потом рассылали в разные города: с зеленым ободком — в Среднюю Азию, с синим — на Урал, с черным — оставляли в Москве.
Их разделял узкий проход, но разговаривать из-за шума было невозможно. Номера на барабане вращались с бешеной скоростью, и какая бы ни выпрыгивала цифра, она как будто представляла дни жизни отдельного человека, идущего за меняющимся в барабане номером к последнему дню войны.
Время, которое Ворлен и Лариса проводили на фабрике, сближало их, несмотря на то, что в этом грохоте они не имели возможности обменяться и парой фраз. Но по пути с работы они каждый раз ссорились и приходили домой надутыми. Мать Ларисы шепотом говорила дочери: «Не заводи его, мальчик так много пережил!» — и Лариса невольно поеживалась, видя усмешку Ворлена, который как будто считывал с губ ее матери сочувственный шепот.
Тем не менее когда Лариса садилась за инструмент Наталии Гордеевны, Ворлен усаживался на подоконник и барабанил пальцами на оконном стекле пьесы, которые она разучивала.
