Никита перестает сопеть. «Чего тебе?» — «Акватория на горизонте покрылась судами», — отвечает Надя. «Ну и пусть себе». Надя дует изо всех сил. Никита открывает один глаз и грозно смотрит им на Надю: «Читать умеешь?» — и снова закрывает глаз. «Ну Никита!» — «Ох, надоела ты мне!» — «Никита — ну!» — требовательно говорит Надя. «Ладно». Никита садится. «Возьми мой морской бинокль». Надя приставляет к глазам кулаки с отверстиями для глаз. «Резкость навела?» Надя кивает. «Ладно, чего там?» — «Нет, не ладно! Спрашивай как надо!» Никита сокрушенно вздыхает. «А скажи-ка мне, моторист-рулевой...» — медовым голосом подсказывает Надя. «А скажи-ка мне, моторист-рулевой Надежда, что это там в тридцати градусах по курсу?» — «Колесный двухпалубник, — рапортует Надя, — путь следования от Рыбинска до Калинина. Вышел из шлюза. От буя номер три пойдет курсом на триста двенадцать градусов». — «А это кто только что отшлюзовался?» — «Товарный заднеколесник, построен буксиром в восемьсот шестьдесят девятом году, перестроен на двухпалубник в девятьсот третьем». — «Куда идет?» — «От буя девять курсом двести семьдесят градусов, а там пройдет еще два буя и придет в Брейтово». — «А там?» — «Легкое не спрашивай. Винтовой пароход. Идет пока на маяк «Зональный». — «Как называется?» — «Михаил Фрунзе», бывший «Князь Михаил Тверской». — «Откуда знаешь, ты ж читать не умеешь?» — «Идет по расписанию», — отрывисто говорит Надя. «А скажи-ка, матрос Надежда, в котором часу теплоход «Дунай» пристанет к Переборам? К Кинешме? Сколько минут длится стоянка в Романовской?..» Надя отвечает: «К Переборам судно пришвартуется в двадцать два тридцать, в Кинешме будет после часа ночи, стоянка в Романовской ровно тридцать минут!»
Последнее время ей все кому не лень напоминают, что она не умеет читать, видно бабушка подучила. А сама азбуку купила: «Смотри, Дежа, какой арбуз на картинке, не пойму, камышинский или астраханский... Какая это буква за ним прячется?» Надя свирепеет, когда с ней так разговаривают. Восьми букв, застилающих Никите белый свет, с нее пока довольно.
«А скажи-ка, матрос-рулевой, кто это тянется к шлюзу?» — «Двухпалубник «Спартак», бывшая «Великая княжна Татиана Николаевна». — «Тогда скажи мне, почему на реке так много было князей?» — «Потому что их прогнали в семнадцатом году». — «Это я знаю, я интересуюсь, почему они все ходили по нашему плесу... Не в Астрахань, например?» — «Потому что на нашем среднем плесе до революции жили одни князья. А на верхнем плесе — от Твери до Рыбинска — кучковались композиторы, «Могучая кучка» назывались. И все суда на этом плесе назывались ихними именами. В те времена пианин было раз-два и обчелся, не то что сейчас — на каждом линейном теплоходе, вот они и жили кучно вокруг Рыбинска и Твери, где было по пианину. Как кто захочет сочинить симфонию, садится в барку и плывет либо в Рыбинск, либо в Тверь. Говорили, что у композиторов свое расписание было: в среду, допустим, сочиняет симфонию Чайковский, а в субботу — Глинка. А от Нижнего до Астрахани в те времена плавали «Лермонтов», «Пушкин» и другие писатели. Там они и жили, поближе к Кавказу, потому что на Кавказе они все дрались на дуэли — и Лермонтов, и Дантес, и Тургенев тоже дрался. И все они — и композиторы, и писатели — ездили к князьям на наш средний плес на балы, потому что у них в Рыбинске было свое княжеское пианино, только один не ездил, самый главный писатель Горький, к нему эти князья сами ездили, пока их всех не выселили с нашего плеса. Они, говорят, много кладов зарыли в Мологе, и как Мологу потопили, сундуки стали всплывать, а там все червонцы да бриллиантовые короны...»
В городе полным-полно очкариков, потому что все они учат буквы по азбуке — буквы, вырастающие из книжных арбузов и пионерских горнов. Зачем заниматься этими глупостями, если есть большие золоченые буквы на пароходах и спасательных кругах и еще больше — на цветочных панорамах...
