Надя сидит над лункой, смотрит в дремотную воду и представляет бабушку, бродившую когда-то подо льдом, как вдова по мертвому полю боя. Что можно увидеть из ледяного оконца? Торговую площадь с Богоявленским собором, длинным зданием ломбарда, пожарную каланчу, построенную по проекту губернского архитектора — брата писателя Достоевского? Детский приют на Череповецкой улице? Кладбище у Всехсвятской церкви, утопающее в сирени и черемухе? Старый бульвар? Плотва идет по пересечению Петербургско-Унковской улицы и Воскресенского переулка, где справа — кинематограф, слева, вдали — Бахиревская богадельня, старинные дома из кирпича и дерева — купеческие и мещанские, дубовые рощи, заливные луга, золотые песчаные пляжи, белая пристань с мостками, к которой причалил небольшой свежеосмоленный баркас... Несколько человек торопливо выпрыгивают на пристань. Впереди всех — Надин дед-геолог, загорелый, похожий на древнего грека с небольшой курчавой бородой и насмешливыми глазами, в пенсне на черном шнурке, в белом кителе, парусиновой фуражке и с тростью в руке, за ним — несколько крупных чинов «Волгостроя» в военной форме без знаков отличия (летучий эскадрон НКВД), за ними — двое местных коммунистов. Двумя днями раньше был окончательно отвергнут Калязинско-Мышкинский вариант, по которому водохранилище должно было располагаться в долине Волги, без широкого ее разлива, но в погоне за высокой проектной мощностью решено было окончательно вернуться к Рыбинскому варианту. Взятые в этих местах пробы, в которых попадались остатки земноводных стегоцефалов, рачков и шишек плеуромеи с сохранившимися спорами, свидетельствовали о том, что много миллионов лет назад горообразующие процессы на Урале приподняли дно моря в этих широтах, и оно расчленилось на отдельные лагуны, осушенные жарким солнцем, вследствие чего на дне отложились различные соли, пестроцветные глины, пески и мегрели, а на суше выросли древовидные папоротники, хвощи и плауны. В четвертичный период с гор Скандинавии поползли ледники, и один из них прошел в этих краях, вспахав отложения мелового и юрского периодов. Когда начался цикл потепления, вода из-под тающего льда породила блуждающие реки, проложившие путь в древнейшую впадину Мологско-Шекснинского междуречья, и постепенно заполнили ее водой, а к ней много веков спустя продвинулась еще одна речка, тысячелетиями углублявшая свое русло, — Волга...
Все эти древние дела пылились в институте геологии и никого не интересовали до тех пор, пока не пришла идея увязать их с делами заключенных, которых протекавшие в стране процессы, под стать горообразующим, вынесли в великом множестве, чтобы по чистой воде могли гордо проплывать, глядя на нас из-под очков спасательных кругов, пароходы-человеки, пароходы-писатели, пароходы-композиторы. Город, по которому проходила маленькая процессия во главе с Петром Евгеньевичем, был старинный, чистый, здоровый, весь в черемухе и сирени, в нем никогда не бывало ни чумы, ни холеры, единственная его вина заключалась в том, что он стоял на пути столицы, не позволяя ей сделаться портом пяти морей. Город располагался вокруг двух каменных соборов, четырех церквей и женского монастыря на окраине, выстроившихся на одной линии, повторявшей береговую. Взгляд дедушки неузнавающе скользит по лицу идущей навстречу ему бабушки, он еще не знает (и никогда не узнает), что у него с этой случайно встреченной на улочках Мологи простой женщиной в ситцевом платочке спустя много лет родится общая внучка Надя. Свежий ветер с Волги обдувает загорелое лицо деда, высадившегося на эту землю, чтобы затопить и ее, — затопить родину бабушки! — он шагает по дну водохранилища сквозь невидимую воду (кислорода в его баллонах всего на пять лет). Они все шли по дну, и ученые, и инженеры, и волгостроевцы, и местные коммунисты, и бабушка Паня, спешащая по тротуару на работу и принужденная посторониться, прижавшись спиной к забору, чтобы пропустить эту группу оживленно жестикулирующих людей в защитных гимнастерках и форменных кителях — с разными сроками кислорода за спиной, как 33 богатыря, разрывающих величавую ткань воды земснарядами, бой-бабами, тракторами, цеплявшими помеченные меловыми варфоломеевскими крестами 220 домов, подлежавших сносу. Остальные 460, помеченные, возможно, ноликами, предлагалось жителям разобрать и перевезти на новое место, а кто не согласен, пусть продает свои дома «Волгострою» и ищет себе жилье где хочет. Оставалось еще 32 человека одиноких и старых, приковывавших себя к домам, которые требовали, чтобы их утопили вместе с городом, но этих старых и одиноких силой отвязывали и развозили по инвалидным домам.
