Догадался бы посторонний зритель, о чем шла речь в этой короткой, как надпись на колечке, пьеске? С какой целью обыгрывается тема борща? Что стоит за жестяной миской, какую ретроспективную тень она отбрасывает? Какую роль в сквозном действии играет опрокинутая на пол крышка?.. В мелких частях реквизита есть своя последовательность, смысловая нагрузка, оценочная иерархия, долгосрочный церемониал бесконечного действия. Маленькие чучела всамделишных вещей оживут в финале, совершив перелет к истоку пьесы, и оттуда, порхая крылышками, начнут устраиваться на разных ее высотах, стимулируя клубящиеся вокруг них конфликты. Одно как подстреленная чайка, другое как должное выстрелить ружье. Из них складывается свой маленький самостоятельный театрик, где люди, львы, орлы и куропатки ходят по кругу, как фигуры башенных часов, мелодия шарманки или зодиакальные созвездия... Оброненная записка, томик прозы, чучело чайки постепенно наливаются зловещим смыслом и разрастаются до размеров гигантского призрака Броккена, видимого на облаке с высокой горы, выделяют клейкое вещество, схватывающее драму. Невидимое пламя бежит по бикфордову шнуру, соединяя разбросанные по пьесе символы, превращая их в серию крохотных взрывов, освещающих лица актеров мгновенным светом свершившейся судьбы. И все гаснет, реквизит обесточен, все надо начинать заново, никакого тебе катарсиса, герой вновь как заведенный облачается в выцветшее трико с пузырящимися коленками и домашние шлепанцы и стоит перед зрителем в позе просителя с пустой миской в руках. ...
Среди множества историй особого внимания заслуживают истории о чувстве одиночества. Дух индивидуализма, погруженный в раствор коммунального отчаяния, в романе Каверина начинает оформляться в робкую тенденцию (вредительство, очковтирательство и пр.). Но только дух авантюрного одиночества питает хорошую историю. На фоне такого одиночества роль общества чисто функциональна. Оно ведает физиологией, проталкивая по кишечным петлям гнилое мясо Николая Антоновича, а химические процессы совершаются вне поля его зрения. Одиночка — катализатор идей и событий, он играет по-крупному. Снимает с ноги истлевший чулок, как средневековый колдун, — и тут начинается буря. Становится в лужу ногой и топит игрушечную Блефуску. Его поступки ускоряют бег стрелок по всем часовым поясам и вызывают сдвиг литосферных плит со всеми вытекающими последствиями — землетрясениями, вулканами, цунами... Сообщества наблюдателей, следящих за одиночкой, идущим по натянутому меж двумя небоскребами канату с шестом в руках, чувствуют, как прямо у них под носом затевается крупная игра, расширяющая рамки существования, им делается завидно, им тоже охота поучаствовать в этом празднике абсолютного публичного одиночества, спуститься по паучьей слюнке в огненную печь события, чтобы залить ее водой. Эти сплоченные личности ощущают некачественность своего собственного одиночества. Не Нансены во льдах, не Эгмонты перед герцогом Альбой... Истории о чистом одиночестве всегда уникальны, Сане Григорьеву этого чувства недоставало. Например, такая история из истории, рассказанная Герману мамой...
...21 ноября 1783 года на Марсовом поле собралась большая толпа парижан. Люди окружили воздушный шар. Вокруг него суетятся изобретатели, братья Монгольфье. Это не первый запуск
Время делает мощный глоток, сдвигает шелковые и парусиновые декорации с неба, и под ним вдруг оказывается хитрое сооружение с косо падающим ножом. Палач дает знак, веревку отпускают, душа взмывает в небо... Но смерть с косой на башенных часах еще не сделала и четверти оборота по кругу; король стоит, задрав (еще целую) голову в небо, смотрит на медленно плывущую в сторону небольшой рощицы точку... Башенные часы вращают жернова, король смотрит в небо, баран щиплет в роще траву, из лопнувшей оболочки со свистом выходит воздух.
