Горизонт событий полностью

Король смотрит в небо, по которому наконец проложена первая трасса, и это слишком серьезное событие для того, чтобы оно Людовику, любителю технических новшеств и всяческого прогресса, могло сойти с рук, — серьезнее, чем плетущиеся против него заговоры в Пале-Рояле, листовки Камилла Демулена, отставка Жана Неккера и растраты огромных средств на Трианон. Но стропы давно отпущены, на парусиновой галерее улетает любимый токарный станок короля и географические карты, которые он клеит на досуге, милые патриархальные занятия, освященные духом абсолютизма, не считающегося ни с бараном, ни с петухом, ни с осатаневшей от налогов толпой парижан, ни с оборотом календарей-хронометров в карманах ростовщиков, ни с новой воздушной трассой... Сам, лично отпустил веревку.

Это правдивая история — как и история лейтенанта Брусилова. В ее шелковой оболочке нет дыр, просверленных Николаем Антоновичем, через которые улетучивается авантюрный дух одиночества, нет вырезов ниже ватерлинии, через которые хлынет гнилое мясо из знаменитого фильма Эйзенштейна. Оболочка сияет напряженной целостностью, как зерно молекулы, из которого растут вещи... История об одиночестве барана, влекущегося на бойню. И никаких немых мальчиков-летчиков. Но, как ни странно, человеческий организм легче усваивает гнилое, как это утверждает Эльвира Евгеньевна, скорбный биолог, поэтому коллективный дух Сани Григорьева в сознании Германа одержал временную победу над одиноким духом короля. И чтобы проделать обратный путь от конца книжки к ее полному исчезновению из памяти, надо отыскать припорошенные снегом знаки — латунный багор, жестянку с веревками, кусок парусины, секстант, сумку почтальона, назад, назад к реальным с-самолетам Молокова, Леваневского...

Окна квартиры, в которой проживал писатель Каверин, выходили на больницу имени Софьи Перовской, где когда-то работала Шура. Во время блокады в эту больницу часто доставляли раненых детей — немцы пристреливались к трамвайным остановкам. «Я не мог видеть их, окровавленных, умирающих, с перебитыми руками и ногами», — писал Каверин. Поэтому писатель в конце концов перебрался в другое место. Главы в «Двух капитанах», посвященные блокаде города, скорее всего написаны в новой квартире, на которую автор перебрался, чтобы не видеть умирающих детей. Город, сожранный Временем, виделся ему сквозь легкую дымку, в самых общих чертах, как Земля Петерсена, факт существования которой опровергла экспедиция капитана Татаринова...

Катя, жена Сани Григорьева, отправляет в начале войны детей в эвакуацию («даже маленький Петя деловито укладывал в детский фанерный ящик свои игрушки»). Что она видит сквозь дымку осени — начала зимы 41-го?.. Санитарный пост, оборонная тройка райсовета, седой добродушный доктор, окопы, замаскированные зенитки, воздушная тревога, раненые... Провожая на фронт друга своего Сани, она прогуливается вместе с ним по Университетской набережной, там, где сфинксы... Под сфинксами тринадцатилетняя Шура, решив немного передохнуть по дороге домой, однажды упала от слабости. Ледяные львы с ласковыми лицами фараонов Хеопса и Хефреса напряженно смотрели в небо, не летят ли бомбардировщики, пока каменные египетские глаза не заволокло снегом. Тосковали по жаркой песчаной пустыне, где великая стройка двух последних пирамид довела народ до полного изнеможения, после чего начался голод, чума. Но львам до этого не было дела, так как назначенным местом их обитания был город мертвых.

Каким ветром их занесло в этот ледяной город мертвых? Ледяная планета Плутон с двумя глыбами сфинксов, сорвавшись со своей орбиты, летела в ураганное небо, оставив далеко позади цивилизации фараонов с их великими стройками города мертвых... Окраска чердаков огнеупорным составом, трест зеленых насаждений, деревянные щиты перед окнами магазинов, за которыми растаяло марципановое Время с желатинным Городом, бомбоубежище, саван из сшитых простыней, обледенелые трамваи...

Осунувшаяся и побледневшая Катя в начале 42-го года пролетает, прощаясь с Ленинградом, над Ладожским озером, по которому идут машины с ленинградцами на Большую землю. Среди ленинградцев — Шура с притулившейся к ней неизвестной девочкой, которая, это слышно по ее дыханию, вот-вот умрет... «Даже маленький Петя деловито укладывал...» В этой самой больнице имени Софьи Перовской, от которой бежал писатель Каверин, раненые голодные дети еще в солнечном октябре повылавливали из аквариума вуалевых рыбок и съели, отдав головы коту, которого съели несколько позже.

Развернутая ремарка: что происходит вне кухонного пятачка, за пределами видимости, но в соответствии с законом о единстве времени и места действия...