Земля была накрыта сплошным облачным покровом, и у метеорологов настроение было тревожное. Киров сидел на съезде, поглядывая на часы, и, несмотря на нарастающую тревогу, испытывал щемящую зависть к трем стратонавтам, которые в это время прошли облачность и оказались в дивном голубом мире, устланном сияющими облаками, в мире абсолютной свободы и покоя, в мире, который еще никто не лапал. Пройдя облака и поднимаясь все выше и выше, стратонавты взяли несколько проб воздуха. Земля сквозь шум помех их кое-как слышала: рядом с радистом, плечом к плечу, сидел журналист Михаил Кольцов и стремительным почерком записывал в блокнот, что высота «Осоавиахима-1» по альтиметру 22 000 метра и на такую высоту не поднимался еще ни один смертный... После этого связь с шаром прервалась.
На высоте 22 километра «Осоавиахим», нагретый яростными солнечными лучами, дрейфует около получаса, а потом начинает медленно опускаться вниз. Андрей Васенко в каком-то ликующем забытьи делает записи в бортовом журнале: «16.0... Солнце ярко светит в гондолу.
Восьмиметровый вал торосистого льда обрушился на «Челюскин». За ним — другой, третий... Пароход стало ломать, вода заливала машинное отделение. Экспедиция в аварийном порядке с вещами высаживалась на лед. Мела пурга, ревел шквальный ветер. Над погибающим пароходом сгустились свинцовые сумерки. Пока люди ошеломленно смотрели, как он медленно уходит под воду, радист Кренкель в наскоро поставленной брезентовой палатке при свете фонаря «летучая мышь» оледеневшими пальцами отстучал радиограмму:
Отто Юльевич Шмидт, красивый, отважный, с развевающейся, наполовину седой бородой пророка, которую он не стриг по обету, надеясь окончательно залечить туберкулез, мгновенно оценил ситуацию. Сто четыре человека на льдине, среди них женщины и дети, среди которых были люди сильные и выносливые — моряки, и слабые, но способные квалифицированно делать свою работу — эти не имели никаких шансов добраться до берега по льду. Шмидт вооружил слабых, поставил их на охрану сильных, чтобы последние не вздумали отправиться по льду со своей версией происшедшего. Сильные вспомнили, как на поиски незадачливого Нобиле сорвался весь мир, в том числе и Советы, но к советским, терпящим бедствие, иностранцев ни за что не подпустят, шансов на спасение мало, из них будут делать героев. Юго-восточные ветры взломали лед и оторвали его от припая, так что вывоз людей со льдины каюрами на собственных упряжках немыслим, вылет самолетов из Уэлена из-за свирепой пурги невозможен, к тому же у Ант-4 Ляпидевского сломана левая полуось шасси, У-4 Чернявского при температуре ниже двадцати пяти по Цельсию не летает вообще, на мысе Северном «СССР Н-4» Куканова тоже сломан... Но метеорологи работают, сменяя друг друга каждые два часа, радисты и без них по вою ветра в проводах радиоантенны могут догадаться о сводках... После каждой пурги приходится выравнивать взлетную площадку, отогревать застывшие моторы самолетов. Уже окончился короткий полярный день, а пурга идет за пургою. Шмидт хорошо представляет себе ситуацию и на Северном, и на Уэлене. Тем не менее он собирает челюскинцев и произносит перед ними короткую речь: «Нас непременно спасут. Но не будем терять время зря... Каждый будет заниматься своим делом. В свободное время будем повышать образование. С завтрашнего дня начинаем чтение лекций, на которые приглашаются все».
