Если бы не люди, которых Шмидт должен был спасти! Окажись он на льдине один, он мог бы зажить в режиме чистой экзистенции, базирующейся на уже вычеркнутых им из списка 750 книгах, выказывая чистое мужество агностика; в его распоряжении оказалась гигантская линза изо льда, увеличительное стекло, разложенное прямо под ним, отполированное ветрами и морозами лучше, чем самим Уильямом Гершелем, великим оптиком, способным в течение многих суток не отрывать руки от полируемой им линзы, так что сестре Каролине приходилось класть ему пищу в рот, чтобы брат не умер от голода. Это было идеальное место для медитации, вербальная пустыня: лед, белизна, молчание, тайна будущего, молодые навигационные звезды в ипсилоне Большой Медведицы, альфе Лебедя, бете Ориона. В одной из тысячи книг Шмидт когда-то прочитал: «Считалось, что, если материя исчезнет, пространство и время останутся... Нет, все исчезнет одновременно. По Ньютону, пространство — сундук, в котором хранят материю. По Эйнштейну: пространство — хлам, сложенный во времени в штабеля по форме Ньютонова сундука. Разберите хлам — штабеля-сундука не будет, и с ним исчезнет и время его существования...»
Шмидт знал, что после радиограммы Кнебеля
Эфир как будто взбесился. Вызванный из дали частой дрожью ключа под пальцами Кнебеля, буквально слившегося со своей радиостанцией (таким его изобразил художник Ф. Решетников), и других радистов, сотканный из мелкозернистого фирна, прозрачных ледяных игл, торосов, несяков и прочего пограничного между льдом и водой материала, на горизонте «Летучим голландцем» раскинулся призрачный Кремль со своими теремами-палатами, часовнями-аппаратными, и глубоко в небе просияли рубиновые звезды. Он нарастал за счет теплопроводности льда и снега и солнечной радиации, испарения и конвекции, как припай вместе с температурой, опускающейся все ниже и ниже. Освещенный полярным сиянием, он возник словно предсказанная когда-то Николаем Шиллингом земля в районе Шпицбергена, чтобы, вместо поврежденного льдами «Красина», провести по «чистой воде» в историю, распаханную под пар съездом победителей, самую красивую советскую легенду.
Пока Шмидт на льдине читает своему коллективу лекции по диамату, космологии и творчеству Гете с таким увлечением, что Кнебель, получив сообщение с Большой земли, не решается позвать его к радиостанции, правительственная комиссия во главе с Валерианом Куйбышевым мобилизует силы спасения из каюров с собачьими упряжками, латаных-перелатаных самолетов, ледоколов, дирижаблей, бессонных радистов и метеорологов, создает новые базы с горючим и авиамаслом, склады с олениной. Радист с Северного Хааполайнен не смыкает глаз в ожидании радиограмм от задумавшегося над судьбой Гете лагеря. Радиообмен с Кнебелем вскоре ежедневно составит около шестидесяти тысяч слов, и тогда на помощь Хааполайнену с зимующего в Чаунской губе «Хабаровска» отправится по льду радист Непряхин. Более ста километров отделяют «Хабаровск» от мыса Северного, ни на минуту не прекращается пурга, в помутившемся воздухе вьются снежные потоки, но ROU, позывные рации Северного, пульсируют у него в крови и ведут отважного радиста с льдины на льдину, как рубиновые звезды. В середине марта Непряхин доходит до изнемогающего Хааполайнена и подхватывает прерывистую нить морзянки, из которой сплетается легенда. А в Ванкарем уходят механик Северного и радист с парохода «Анадырь» с собственноручно изготовленной аварийной радиостанцией, чтобы обеспечить большую надежность и оперативность связи со Шмидтом.
Весь мир как завороженный прислушивается к морзянке, проходящей по двум воздушным мостам. «Вон с ключа!» — пищит команда в наушниках радиолюбителей, эфирных болтунов из Квебека, Сан-Франциско, Мельбурна, Стокгольма, Токио. Весь мир поражен мощью спасательного предприятия, на которое, кажется, направлены все силы шестой части земли, — как две огромные льдины, плывут навстречу друг другу Кремль и льдина Шмидта, и расстояние между ними неуклонно сокращается.
