Отец с беспомощной улыбкой на добром бабьем лице сам подавал матери то свое пальто, то разношенные старые ботинки, он знал, что на самом деле никуда не уйдет с полей существования жизни, пересидит на крыльце, закутавшись в выброшенные из каморки вещи, пока не уляжется буря, или отправится к своим знакомым народоволкам скоротать время за рассказами об искусном полировальщике Степане Халтурине. Но на этот раз ярость Шуры коснулась не только его пиджака и ботинок — такое уже случалось, что вещи летели на крыльцо, — следом за ними полетели пыльные рукописи его будущих книг о партизанах, о затопленной Мологе, о босоногом детстве, о народовольцах и народоволках, рисунки плавучих островов и старинных двухпалубников, сорванные со стены каморки семейные фотографии... А вот этого уже Надя вынести не могла. К свиньям! Она рванула на себя скатерть, стопка ученических тетрадей, которые приготовила для проверки Шура, рассыпалась веером по полу. Надя стала хватать из шифоньера плечики с платьями и костюмами матери и одно за другим швырять из сеней на улицу... Тут сорвался с места Герман. Выскочив во двор, он начал собирать со снега выброшенные вещи и относить их в комнату. Надя натянула пальто и выскочила на улицу. Герман — за нею. Мать, увидев, что сын побежал раздетым, полетела следом за ним с полушубком и шапкой...
Герман нагнал Надю в поселке, молча нахлобучил на нее свою шапку. Надя сорвала шапку с головы. Они пошли рядом. Герман с шапкой в руках. «Чего я не понял, — сказал он, — так это как же Эльза упала без чувств на руки брата... Он же был маленьким». Надя одобрительно хмыкнула. «Закурить у тебя есть?» Герман достал из кармана полушубка папиросы. Но спичек у него не оказалось. «С-сбегать в магазин?» — «Да ладно».
Герман присел над размокшей колеей с жемчужными искрами, по которой медленно полз ручеек, и пустил в него папиросный коробок. Вода вяло подхватила его. Некоторое время коробок плыл впереди них. Застрял. Течение воды дальше осложнялось размокшим снегом. Солнце заходило.
Вершины берез еще по-весеннему сияли, и с высоких стволов стекал розовый свет. Небо делалось все бледнее, солнце посверкивало меж стволов сосен, пока совсем не исчезло за ними. Надя и Герман вошли в лес по протоптанной в снегу талой тропинке. «Закончу школу — уеду насовсем в Москву», — сказала Надя. «Я в Москву не поеду», — ответил Герман. «Как не поедешь? Учиться-то надо». — «Обойдусь. Устроюсь где-нибудь на С-севере. На метеостанции, например. Помощником аэролога». — «Ты хотел вроде плавать...» — «Меня в мореходку не возьмут. Я заикаюсь. А ты-то кем решила стать?» — «Чайкой», — беспечно отвечает Надя.
В лесу чисто и ровно лежал влажный, зернистый, выложенный жемчужной искрой снег, усыпанный сосновыми иглами и сухими ольховыми ключиками. На нем еще можно было разглядеть следы птиц. Чем больше прибывала тень, тем прозрачнее становился воздух над застывшими вершинами сосен. Оглянувшись на поселок, Надя увидела лишь горящие сквозь деревья разноцветные огни.
«Расскажи, как ты жила на плавучем острове». — «Так я ж рассказывала. Хорошо было одной. Историю двигают одиночки, а не массы. Правильно учит Эльвира Евгеньевна — леопарды и гиены правят миром, а не собакоголовые обезьяны». — «У с-собакоголовых тоже есть аппетит». — «И у комаров есть. Только комариная история, если она существует, маленькая, а львиная — большая».
Поклянись, что не спросишь моего имени, говорит Лоэнгрин. Сомнение закралось в душу Эльзы
«Юрка хочет быть один, чтобы ни за кого не отвечать», — невпопад произнес Герман. «Он за себя отвечает». — «За себя легко отвечать». — «Не скажи». Совсем стемнело, когда они подошли к мосту через овраг.
«Не пойду я дальше. Это тебе хочется пойти к Тамаре, чтобы помириться с Костей». — «Хорошо, пошли обратно». — «Обратно — куда?» — «В поселок. Можно посидеть у Линды». — «Иди к с-своей Линде, а я пойду к отцу Владиславу. Он меня з-звал чай с медом попить». — «Когда он тебя звал! Это еще летом было». — «Ну и что».
Надя посмотрела на тропинку, ведущую к реке.
«Через реку не перейти, — сказала она. — Лед слабый». — «Тамара же переходит». — «Нет, она уже ходит кругом». — «Она до С-сорока Мучеников ходит через реку, хотя она тяжелая, а мы легкие». — «Никакие мы не легкие».
