Этот кабинет он ненавидит всеми фибрами души. А если уж начистоту, вся резиденция вызывает у него отвращение. Здание пропахло нафталином, и даже, когда мимо двери никто не ходит, откуда-то все время доносится скрип. Деревянные панели на стенах до смешного старомодны, а все ковры кажутся грязными, хотя их пылесосят несколько раз в неделю. Еще только собираясь выдвинуть свою кандидатуру на пост губернатора, Доминик уже твердо решил, что не будет ночевать в этом здании. Не потому, что его построили заключенные в 1880 году (факт, от которого ему становилось не по себе, особенно учитывая, что большинство этих заключенных наверняка были цветными), а потому, что Доминик не мог представить, как здесь вообще можно жить. Эта резиденция была ему чужой. Да что там говорить, она никогда никому не принадлежала. А портреты на стенах! Все эти белые господа целый день взирают на него сверху вниз. Если бы Доминику пришлось тут обосноваться, он бы поснимал их все до единого.
Откинувшись на спинку кресла, Доминик достает сложенный листок бумаги – тот самый, который ночью заметил на стекле. Тогда в порыве гнева Доминик яростно скомкал записку, прямо руки чесались сжечь ее, но он вовремя сообразил, что нельзя уничтожать доказательство своей вменяемости.
Доминик смотрит в окно, но вдруг хмурится, заметив что-то из ряда вон выходящее. Встав с кресла, он подходит к подоконнику. Небо стало фиолетовым. Не синим, не светлым и бледным, а именно фиолетовым. А солнце смахивает на желтое драже «М энд М'с». Доминик плотно зажмуривается, потом снова открывает глаза, но за окном ничего не меняется.
– Что за черт? – бормочет он.
Из транса его выводит хлопок двери. В коридоре раздаются шаги. И вот на пороге стоит мужчина, с ног до головы одетый в черное, – широкоплечий, бритоголовый. Кожа у него темная, и ростом он гораздо выше Доминика, с его шестью футами. Темные глаза этого человека так и буравят губернатора, губы сжаты в тонкую линию. Это Боаз, но почему он сегодня выглядит будто демон? Доминик готов поклясться, что на голове у Боаза рога, а в его глазах танцуют языки пламени. Доминику пришлось моргнуть несколько раз, чтобы морок рассеялся.
За спиной Боаза маячит один из наемных охранников. Нос у него, как у Пиноккио. Охранник сообщает:
– Этот человек утверждает, что сегодня у него назначена встреча с вами, но в вашем графике его имени нет, губернатор Бейкер.
Доминик не сразу узнал говорившего. Это Пол, старший сотрудник Фрэнка. А ведь раньше он вовсе не был похож на Пиноккио. Но сейчас, если охранник повернет голову, то непременно ткнет Боаза носом в лицо.
Доминик прокашливается и, стараясь не обращать внимания на свое странное самочувствие, отвечает:
– Все в порядке, Пол. Эту встречу я втиснул в график в последний момент. – Он жестом приглашает Боаза в кабинет и обращается к Полу: – Будь добр, закрой за собой дверь.
Тот кивает и выполняет распоряжение, а Боаз замирает у двери, уставившись на Доминика. Ну вылитый злобный демон. Теперь Доминик пугается не на шутку. Должно быть, так чувствовала себя его мать, перед тем как ее отправили в психиатрическую клинику. Она постоянно твердила, что видит демонов и ведьм. Говорила, что они за ней наблюдают.
«Но я-то совсем другой человек», – напоминает себе Доминик.
– Садись, Боаз. – Он указывает на стул по другую сторону стола.
Когда Боаз направляется к нему, сердце Доминика едва не выскакивает из груди от страха. Но вблизи ничего страшного в облике Боаза нет. Человек как человек и вовсе не демон.
Стиснув зубы, Боаз берется здоровенной ручищей за спинку стула, выдвигает его и с недовольным вздохом садится.
– Может, объяснишь, почему мы не могли встретиться в твоем частном доме? – спрашивает он, сделав ударение на слове «частном».
– Ни в коем случае. Там Джо. Жена стала бы задавать вопросы. Сам знаешь, она тебя всегда недолюбливала.
Боаз фыркает и бросает взгляд в окно:
– Так чего тебе надо?
– Ты прекрасно понимаешь, зачем я тебя вызвал.
Доминик снова достает скомканную записку и разглаживает ее на столе. Потом вынимает из кармана первую, которую нашел в почтовом ящике. Обе написаны одинаково: большими черными печатными буквами. Такое чувство, что автор кричит на Доминика. Имя Бринн упоминается дважды.
Вид у Боаза скучающий, но, явно решив подыграть Доминику, он подается вперед и разглядывает обе записки:
– Ну и что? – Боаз бросает на губернатора сердитый взгляд. – Это просто слова, и они ничего не значат.
– Для меня они значат очень много, Боаз, – гневно шипит Доминик. – Ты не понимаешь! Похоже, той ночью тебя кто-то видел.
– Исключено, – спокойным тоном возражает Боаз. – Я соблюдал осторожность. Поблизости никого не было.
Доминик тоже подается вперед, опираясь локтями о стол:
– Про Бринн знают всего три человека: ты, я и тот странный чистильщик. Скажешь, я сам себе записки подбрасываю? А может, ты это делаешь?
Он бросает взгляд на огромные кулаки Боаза, лежащие на коленях. Одно неосторожное слово – и можно получить в глаз. Боаз не посмотрит, что перед ним губернатор.
