Пустили его в третий дом. Забрался он на печь да сразу же уснул.
Проснулся, небо светлеть только начало, а солдат уже мундир накинул – и за дверь.
Идет, идет и вдруг видит – перед ним медведь. Рычит, на задние лапы встает. «Ну, – думает солдат, – плохо дело. Неужто, – думает, – судьба у меня такая: службу пройти невредимым, а погибнуть в лапах зверя? Ну уж нет!»
Сцепился солдат с медведем. Дерутся, дерутся. Ни тот не уступает, ни этот. Долго дрались, устал солдат.
«Да хватит, медведь, меня задирать. Иди своей дорогой, а я своей пойду».
«А что, и пойду! – вдруг человеческим голосом говорит медведь. – Ты мне только мундир на память подари».
И стал тянуть мундир на себя, медведь-то. А солдат на себя тянет – жалко ему мундир, всю службу при нем был.
Так тянули, тянули каждый в свою сторону. Медали на мундире блестят, глаза слепят, прямо сил никаких нет.
И вдруг солдат просыпается. А медведя-то никакого и нет. Солнце светит в окошко, а солдат на полу лежит, с мундиром борется. С печки, значит, упал, тут ему сон и приснился.
Поднялся солдат с пола, мундир надел да пошел своей дорогой дальше.
Рома концовку сказки не услышал. И даже не нажал «стоп» в окошке аудиозаписи. Потому что Рома уснул, уронив голову на сложенные на столе руки. А бабушка Акулина не стала будить мальчика – пусть поспит.
Когда Рома разомкнул глаза, солнце играло яркими зайчиками на скатерти. Он поднялся со стула, размял затекшие конечности. Посмотрел время на телефоне: без пятнадцати девять. Рома накинул рюкзак на плечи, убрал телефон в карман и огляделся. В кухне никого не было. Он позвал бабушку Акулину, но та не откликнулась. Тогда Рома заглянул в единственную, кроме кухни, комнату. Комната была словно картинка из книжки: на окнах белые кружевные занавески, у противоположной от входа в комнату стены – металлическая с фигурными ножками кровать, а на ней – подушка треугольником. На подушку накинута большая кружевная салфетка. И по всем стенам – пучки трав, развешенные на тонких веревочках.
Не найдя бабушку Акулину в доме, Рома вышел на улицу, прикрыл за собой дверь. Прислоненный к низенькому забору, стоял его развалюха-велосипед. А до горизонта – поля, поля, поля. И ни души. Не приснилась ли ему бабушка Акулина?
Рома выкатил велосипед за калитку и повел к трассе.
Со стороны полей пахло почему-то гречишным медом, а со стороны трассы – выхлопными газами. Запахи смешивались в причудливый, слегка тошнотворный аромат. Рома вел велосипед за руль, не решаясь сесть на него и поехать. Не потому, что боялся снова упасть, а потому, что засомневался: правильно ли поступил, сбежав вот так? Тем более что его паломничество слегка затянулось.
Рома медленно двигался к Магнитогорску – с каждой минутой все медленней. Пока совсем не остановился. Сколько там еще добираться? Двадцать девять часов и три минуты? Рома достал телефон – тот пискнул и показал значок низкого заряда батареи. Этого еще не хватало! У него, конечно, есть зарядное устройство в рюкзаке – но толку-то от него в глухой степи? Сейчас еще и без связи останется.
Воздух-сухостой, предсказывая жаркий день, радостно обдувал полынные поля. Роме хотелось есть. Хотелось пить. Ох уж этот молодой растущий организм, как про него говорила бабушка! Желудок грозно урчал, требуя принесения жертв в виде хотя бы каши. Язык высох, как те веточки травы, развешенные по стенам у бабушки Акулины. Рома готов был распластаться на обочине и ждать кончины. И почему он, покидая избушку, не выпил хотя бы воды? На столе целый самовар стоял. Наполненный вкусной водой.
Рома отогнал мысли о самоваре. Сейчас не до истерик. Надо собрать волю в кулак. Люди даже в пустыне выживают! Если повезет.
Раздался звук велосипедного звонка. Рома машинально посмотрел на руль своего велосипеда. Но его звонок казался неподвижным. Между тем звук продолжался – дзынь-дзынь, дзынь-дзынь. У него начались галлюцинации? Сейчас он обернется и увидит оазис. Те люди, что блуждают в пустыне, они тоже видят всякие оазисы. Бегут к ним, а потом оказывается, что это был мираж.
Вот и Рома обернулся в надежде хотя бы на мираж, а там Пётр Семёнович на велосипеде. Едет, одной рукой руль держит, а другой – кулак ему, Роме, показывает. Может, все же мираж?
– Машин, ты меня в могилу свести хочешь?!
Пётр Семёнович приблизился и рывком соскочил с велосипеда, тот повалился на землю. Рома подумал, что историк сейчас, как в каком-нибудь боевике, ударит его с ноги. Потом, когда Рома согнется пополам от боли, Пётр Семёнович треснет его по шее ребром ладони, чтобы отключить сознание. И когда Рома безвольным тюком бухнется на землю, Пётр Семёнович отряхнет руки и скажет хриплым голосом:
«Считай, что тебе еще повезло, молокосос. В следующий раз так легко не отделаешься».
Пётр Семёнович сплюнет на обочину, рывком застегнет молнию на косухе, сядет на мотоцикл и укатит в закат.
