Так изящно меня еще не отфутболивали.
Я глянул на вечную лужу – она жила здесь, в этом дворе, без всякого дождя, самодостаточная лужа. И тогда я сказал:
– Солнце сияет вечно на Енисее. Полярный день!
Мы, я и Г. Печорин, развернулись и зашагали в закат. По дороге из желтого кирпича. И я чувствовал, улыбка Веры Погодиной сопровождала нас, пока мы, два силуэта – человек и собака, – не скрылись в арке дома напротив.
Сегодня в четырнадцать ноль-ноль начнется дедушкина операция, и в это же время в школе пройдет открытие краеведческого музея.
Конечно, дедушку этим не спасу, но я кое-что взял с собой в школу. И, пока никто не видел, пробрался в музей и повесил на стену.
Без десяти два в коридор набилась уйма народу – учителя, учащиеся, директор, завхоз, журналисты с огромной видеокамерой и круглым микрофоном. Мы, я и Ксения Шапошникова, как почетные помощники, торжественно стояли рядом с завхозом Ульяной Павловной. Толпа шумно, бурчаще ждала начала мероприятия. Заиграла из динамиков музыка – бур-бур-бур. Старый динамик хрипел.
Завхоз Ульяна Павловна произнесла необходимую, но скучную речь. Школьники переминались с ноги на ногу, кто-то глядел в телефон, опустив его достаточно низко, чтобы учителя не заметили.
Я пытался вслушаться в речь, но мысли улетали к дедушке. У него тоже все началось.
Ульяна Павловна разрёзала ленточку. Распахнулась дверь музея, открыв миру стеклянные витрины с камуфляжными касками, письмами-треугольниками, карандашными зарисовками, газетными вырезками; и стены, увешанные чернобелыми фотографиями с неизвестными нам всем – и школьникам, и учителям – людьми.
Учителя стояли навытяжку, гордо улыбались. Школьники – кто вежливо, а кто скучающе – разглядывали витрины и фотографии. Я блуждал в туманах своих мыслей. Никак не удавалось сосредоточиться. Мелькали картинки из рассказов дедушки – почему-то я представлял эти картинки в виде графики, как в советских детских книжках. Вот избушка – зимовье, как говорят на Севере. Бревенчатый домик, почти что из сказки про Бабу-ягу. А вот Енисей – темная широкая лента – спокойный и могучий. И огненный шар, катящийся по горизонту, но никогда не скрывающийся за ним, – вечное солнце, которого так ждет Вера Погодина, чтобы отправиться со мной на свидание.
– Выпендрился, Грачёв? – вырвал меня из книжных картинок голос Ксении Шапошниковой.
Оказывается, открытие музея завершилось. И мы – я, Ксения Шапошникова и завхоз Ульяна Павловна – остались в музее одни.
– Грачёв, это что такое? – Завхоз Ульяна Павловна показала на одну из фотографий на стене.
– Я думал, никто никогда не заметит. Ведь обычно никто по-настоящему не смотрит на фотографии незнакомых людей.
– Этого здесь быть не должно! – воскликнула завхоз Ульяна Павловна. – Нас, между прочим, новостной канал снимал! А если эта фотография попала в кадр? Она не соответствует военной тематике, Грачёв! Кто на ней изображен, потрудись объяснить?
– Это мой дедушка. Он родился в один год с окончанием войны. Все детство жил на Енисее, а там вековые кедры – вы видели когда-нибудь вековые кедры, Ульяна Павловна? Их руками не обхватишь! Там тайга – два шага, и ты потерялся. Там зимовьё – если устал и проголодался, можно зайти отдохнуть. А Енисей! Енисей! Когда погода солнечная, он голубой-голубой, красивый-красивый. А подует северный ветер – там его называют «сивер» – и Енисей становится черным, волны два метра высотой. Выйдешь в такую погоду на судне – пропадешь, не вернешься живым. Вы когда-нибудь видели черные волны два метра высотой, Ульяна Павловна?
И фотография осталась на месте. Она и по сей день там.
– Вилкин признался мне в любви.
Мы с Татьяной снова сидели на подоконнике. И чистили апельсин. Я улыбался апельсину. Он похож на солнце – наверное, все в этом мире уже сравнивали апельсин с солнцем, теперь моя очередь. Ведь мне пришло сообщение от папы – дедушке сделали операцию, всё хорошо, вечером можно будет позвонить. Я расскажу ему свою историю. Я начну рассказ так: в четверг я стал супергероем… А когда дедушка выйдет из больницы, я буду за ним ухаживать. Только узнёю, как правильно заботиться о больном после операции, – и буду.
– Грачёв, ку-ку! Я говорю, мне Вилкин в любви признался.
– Поэтому он и вылил клей на ваш стул, Татьяна?
– Любовь зла.
– Он просто клеит вас, Татьяна.
Я отправил сочную дольку апельсина в рот, а Татьяна расхохоталась – впервые за всю историю человечества оценила мой юмор.
– Что вы ответили на признание Вилкина?
– Отказала, естественно!
– Вилкин расстроился?
Татьяна мечтательно улыбнулась. Спрыгнула с подоконника, открыла старомодную форточку на окне и вновь уселась рядом со мной.
– Может, Вилкин и расстроился. Но какая разница? Юность, весна. Всё отцветет, забудется, улетит лепестками гулять по миру. Ты чувствуешь, Грачёв?
– Что?
В окно влетел вздох теплого апрельского ветра.
– Грачи прилетели.
– Грачи прилетели, – повторил я с улыбкой.
