– У меня дома есть хлеб и молоко. Дать? Как возмещение морального ущерба. Все-таки ты так у меня ничего и не украл.
– Да я не вор! – опустил я голову. Опустил и увидел макушку Г. Печорина. А я уж и забыл, что выгуливаю животное. Пес мечтательно вглядывался в даль, хотя никакой дали здесь не было, двор окружали дома. – У меня вот собака.
– Вижу, – кивнула Вера Погодина. – Он в возрасте, да? Как зовут?
– Э, м-м-м… Вообще-то Григорий Печорин.
– Привет, Григорий Печорин.
Вера Погодина и глазом не моргнула. Хотя, может, и моргнула, я не мог видеть – она наклонилась, чтобы погладить песью голову.
Печорин вильнул хвостом.
– Может, сходим куда-нибудь? – выпалил я. Язык мой – враг мой, потому что дальше прозвучало: – Выпьем кофе, съедим этих мягких французских булок, и ты станешь моей девушкой.
Вера Погодина долго смеялась. Не обидно, а так, легко, как весенний ветер. А потом сказала:
– Я ведь ничего о тебе не знаю. Даже как выглядишь. И, кроме того, у меня есть парень.
– Ну здорово! Нет, правда. Ладно. А просто уточнить, этот парень – не я?
– Это другой человек, – весело кивнула Вера Погодина.
– Он? – Я указал на пса. – Просто я читал в одной книге про Веру и Печорина. Они тайно встречались.
Она улыбнулась.
– Я буду иметь тебя в виду, если вдруг что.
Как твое имя? Супермалина?
– Ага.
– Возьмешь молоко и хлеб?
Я горестно вздохнул. Горестно – это многоэтажно, как будто принюхиваешься.
– Возьму.
Она вынесла мне пакет, я добавил его к пакету из-под суперкостюма и поплелся выгуливать Печорина дальше.
– Супермалина! – окликнула меня Вера Погодина, когда мы с Печориным уже заныривали в арку.
Я обернулся.
– Я никогда не увижу твоего лица?
– Иначе какой я супергерой? – унылым голосом ответил я.
– А ты спасешь меня, если я попаду в беду?
Я потоптался в раздумье. Потом снял шляпу и помахал ею на прощание Вере Погодиной.
Я спасу. Я всех спасу. Только не знаю как.
– Скажите честно, Татьяна, – спросил я, когда мы с Татьяной уютно расположились на подоконнике в ее кабинете. Татьяна чистила апельсин. – Скажите честно, когда вы проводили профориентацию в нашем классе…
– Ну?
– Мне подходит профессия супергероя? Или это вовсе не мое?
– Иногда мне кажется, Грачёв, что тебе лет шесть, не больше. А потом смотрю – да нет, взрослый на вид парень.
– А мне иногда кажется, что я не вписываюсь.
– Куда, Грачёв?
– Вообще никуда. В мир.
– В мир, Грачёв, вписываются все. Даже ты. Татьяна протянула мне половинку апельсина:
– «Мы делили апельсин, много нас, а он один».
– Нас не много, – констатировал я и съел дольку. – Нас двое.
– Врач, медсестра, санитарка, воспитатель, няня, учитель, продавец, официант, адвокат.
– Что с вами, Татьяна?
– Ты спросил про профориентацию. Эти профессии называются человеко-ориентированными. Они тебе подходят, Грачёв.
– Санитарка?
– Именно!
Мы болтали ногами, сидя на подоконнике, и жевали кислый апельсин. И на мгновение я почувствовал себя счастливым. Знаете, так бывает: вроде у тебя большое горе, бросила девушка, которая и не была твоей девушкой, но в мыслях-то была, а ешь апельсин в компании хорошего человека (может, даже друга?), болтаешь ногами, и светлая подливка счастья льется на черствый корж печали.
– Ты все сможешь, Грачёв, запомни.
– Татьяна, разве сейчас не время слегка поглумиться надо мной?
– Я не глумлюсь над грустными. А ты, Грачёв, похож на попавшего под дождь ежика.
– Я поверженный гигант. Ну ладно, ежик.
После уроков я стоял на трамвайной остановке, чтобы уехать домой. Женщина перебегала дорогу, и ее сбила машина. Я смотрел, как она упала, а сам стоял как вкопанный. Нелепая мысль – скоро мой номер приедет, я жду трамвай. И люди вокруг продолжали свои дела, как будто так и надо. И на секунду я поверил, что так и надо – само рассосется.
А потом я подбежал к ней. Протянул руку, но она поднялась самостоятельно и сказала, что ее тошнит. Я не знал, что это может означать. Следом за мной подошли и другие люди – кто интересовался самочувствием, а кто просто наблюдал со стороны. Я не догадался позвонить в скорую, но это сделал водитель автомобиля, который наехал на женщину. Я заметил водителя не сразу. Он ходил из стороны в сторону с прижатым к щеке смартфоном и иногда останавливался, осторожно брал женщину за локоть и заглядывал в лицо.
Я вернулся на остановку, но почему-то не сел на свой трамвай. Так и продолжал стоять, пока не прибыла скорая и не увезла женщину. Потом, конечно, сел в трамвай, но не в тот, я не замечал дороги, ехал, как тюк, меня болтало из стороны в сторону вместе с трамваем – по неровным рельсам.
А дома, только перед сном, когда мы улеглись, погасили свет и затихло шуршание одеял, я дедушке рассказал, что видел, как человека сбила машина. Я никогда раньше с таким не сталкивался. И я ничем не помог.
Дедушка помолчал немного, обдумывая, а затем начал свой вечерний рассказ:
