Хотим мы того или нет, но мы все являемся психоаналитиками, любителями кальсонно-сердечных тайн, специалистами по погружению в мерзости. И горе тем, чьи глубины подсознания недостаточно черны!
От усталости к усталости мы скользим к самой нижней точке души и пространства, к полной противоположности экстаза, к истокам Пустоты.
Чем больше мы общаемся с людьми, тем чернее становятся наши мысли; а когда, дабы просветить их, мы возвращаемся в свое одиночество, то обнаруживаем там уже отброшенную ими тень.
Лишенная иллюзий мудрость зародилась, наверное, в какую-нибудь геологическую эру: может быть, именно от нее и сдохли динозавры…
В отрочестве от перспективы когда-нибудь умереть я ужасно расстраивался; чтобы преодолеть это расстройство, я бежал в бордель и там взывал о помощи к ангелам. Однако с возрастом привыкаешь к своим страхам, перестаешь что-либо предпринимать, чтобы от них отделаться, по-буржуазному обустраиваешься в своей Бездне. – И если было время, когда я завидовал тем жившим в Египте монахам-пустынникам, которые рыли себе могилы, орошая их слезами, то, доведись мне сейчас рыть мою могилу, я ронял бы в нее только окурки.
Три часа ночи. Ощущаю, как прошла секунда, за ней другая. Отмечаю, как течет минута за минутой. Зачем все это? За тем, что я родился.
Чтобы усомниться, а стоило ли рождаться, нужна бессонница особого рода.
«С тех пор как я появился на свет…» Вот это самое «с тех пор как…» кажется мне исполненным столь жуткого смысла, что груз его давит на меня невыносимой тяжестью.
Существует вид познания, лишающий все, что происходит в жизни, всякого значения, всякой весомости, не видящий основательности ни в чем, кроме себя самого. Доходя в своей чистоте до ненависти к самой идее объекта, оно служит выражением того научного экстремизма, согласно которому совершенный поступок приравнивается к несовершенному. Этот экстремизм сопровождается крайней степенью самодовольства, потому что при любом удобном случае позволяет заявить: ни один практический шаг не стоит того, чтобы быть предпринятым; ни в чем нельзя обнаружить никаких следов субстанции; «реальность» – не более чем бессмыслица. Подобное познание достойно звания посмертного, ведь оно действует так, словно познающий субъект одновременно и живет и не живет, и пребывает в бытии и вспоминает о своем в нем пребывании. «Это уже в прошлом», – говорит он обо всем, что совершает, и в тот самый миг, когда что-либо совершает, навсегда отчуждает свои поступки от
Не к смерти мы спешим – мы спешим прочь от катастрофы своего рождения и суетимся, силясь вытравить память о ней. Страх смерти – не более чем проекция в будущее того страха, который связан с первым мигом нашего существования.
Конечно, нам представляется отталкивающим относиться к факту своего рождения как к несчастью. Разве не внушили нам, что оно есть высшее благо, что все самое худшее помещается не в начале жизненного пути, а в его конце? А ведь зло – подлинное зло – не впереди, а позади нас. Это то, чего не понял Христос и что уловил Будда: «Если бы в мире, о ученики, не существовало трех вещей, Совершенство не могло бы явиться миру…» И перед тем как назвать старость и смерть, он упоминает рождение – источник всех недугов и бедствий.
Можно вынести любую истину, какой бы разрушительной она ни была, при условии, что она способна заменить все и содержит не меньше жизненной силы, чем вытесненная ею надежда.
Я ничего не делаю, согласен. Но я вижу, как проходят часы, – а это лучше, чем пытаться их чем-нибудь заполнить.
Не надо принуждать себя к творчеству. Достаточно сказать что-нибудь такое, что можно шепнуть на ухо пьянице или умирающему.
Лучшим свидетельством высшей степени деградации человечества служит тот факт, что на земле не осталось ни одного народа или племени, которые оплакивали бы рождение и скорбели по его поводу.
Восстать против наследственности – значит восстать против миллиардов лет, против
Если не в начале, то уж в конце всякой радости обязательно стоит божество.
Мне неуютно в настоящем, меня влечет лишь то, что предшествует мне, что отдаляет меня от сиюминутного, – все те бесчисленные мгновения, когда меня не было, когда я еще не родился.
Бесчестье – физическая потребность. Хотелось бы мне быть сыном палача.
