Я мечтаю об идеальном исповеднике, которому можно открыть все, признаться во всем. Я мечтаю о пресыщенном святом.
За бесчисленные столетия смертей все живое успело привыкнуть к умиранию. Иначе чем объяснить, что даже насекомое или грызун, не говоря уже о человеке, чуть покривлявшись, умудряется умереть достойно?
Рай был несносен, иначе первый человек сумел бы к нему приспособиться. Но и этот мир не лучше, потому что мы сожалеем о том рае и надеемся на какой-нибудь другой рай. Что же делать? Куда идти? Ничего и никуда. Проще не бывает.
Бесспорно, здоровье – благо. Но тот, кто здоров, лишен удовольствия сознавать это. Когда человек начинает думать о здоровье, это значит, что оно пошатнулось или вот-вот пошатнется. Но раз никто не радуется тому, что он не инвалид, можно без всякого преувеличения сказать: здоровые люди наказаны, и наказаны
Одни люди несчастны, другие одержимы. Кто больше достоин жалости?
Не желаю, чтобы ко мне относились справедливо. Без всего на свете я могу обойтись, кроме тонизирующей несправедливости.
«Все есть боль». Эта буддистская мудрость в переводе на язык современности должна звучать так: «Все есть кошмар».
Тем самым нирвана, призванная положить конец безграничному страданию, перестает быть достоянием избранных и становится универсальной, как и сам кошмар.
Что такое разовое распятие по сравнению с еженощной пыткой бессонницей?
Поздно вечером я гулял по аллее, под деревьями, и под ноги мне упал каштан. Шум его падения заставил меня вздрогнуть и испытать волнение, несопоставимое с ничтожностью произошедшего. Меня охватило ощущение чуда, в голову ударил хмель предопределенности, как будто все вопросы исчезли и остались лишь ответы. Меня пьянила тысяча самых неожиданных очевидностей, и я не знал, что с ними делать.
Так я чуть было не прикоснулся к высшей сущности. Но предпочел просто продолжить прогулку.
Мы делимся своими огорчениями с другими только ради того, чтобы и их заставить страдать, чтобы они почувствовали свою вину за то, что нам плохо. Тот, кто хочет добиться привязанности другого человека, должен рассказывать ему только об абстрактных несчастьях – единственных, которые любящие нас люди готовы разделить с нами.
Не могу простить себе, что родился на свет. Появившись в этом мире самым оскорбительным образом, я как будто осквернил некую мистическую тайну, нарушил обещание великой важности, совершил тяжкую ошибку, которой нет имени. Впрочем, иногда я настроен не столь категорично. Тогда рождение представляется мне бедствием, которого мне в своей безутешности никогда не познать.
Мысль никогда не бывает
Самое верное средство не ошибиться – разрушать одну уверенность за другой.
Что ни в коей мере не отменяет утверждения, что все значительное достигается
Очень давно я осознал, а может, сознавал всегда, что нынешнее бытие – совсем не то, что мне нужно, и я никогда к нему не приспособлюсь. Благодаря этому – и ничему иному – я обрел малую толику духовной гордости, а мое существование стало напоминать мне стершийся от частого употребления псалом.
Питаемые паникой, наши мысли нацелены в будущее, следуют за всяким страхом и неизбежно приводят к смерти. Направить их к рождению, прочно привязать к нему можно, только обратив их течение вспять, заставив двигаться задом наперед. В результате они утратят свою остроту и то неослабевающее напряжение, которым пронизан смертный ужас и которое приносит им пользу, позволяя обретать объемность, богатство и силу. Вот почему мыслям, если они текут в обратном направлении, так не хватает порыва, вот почему они, натыкаясь на этот примитивный барьер, так вялы, вот почему в них больше нет энергии, дающей возможность заглянуть по ту сторону бытия – туда, где никогда никто не рождается.
Меня волнуют не начала вообще, меня волнует мое собственное начало. Если при мысли о своем рождении я испытываю шок, что-то вроде печального наваждения, то это потому, что в состоянии ухватить самый первый миг. Всякое лично переживаемое чувство тревоги в конечном итоге связано с космогоническим страхом, а каждое из наших ощущений искупает зло первородного ощущения, в результате которого бытие взяло и выскользнуло неизвестно откуда.
Что толку любить себя больше, чем вселенную, если мы все равно ненавидим себя больше, чем сами об этом догадываемся. Мудрец потому и кажется таким необыкновенным, что его, похоже, так и не коснулось отвращение, которое он, подобно прочим существам, должен бы питать к себе самому.
Между бытием и небытием нет никакой разницы, если только перед тем и другим испытывать страх равной силы.
