Горькие силлогизмы полностью

По какому праву вы молитесь за меня? Мне не нужны посредники. Я справлюсь сам. Может быть, я принял бы еще помощь от последнего отверженного, но больше ни от кого, будь он хоть святым. Мне нестерпима мысль, что кто-то чужой волнуется о моем спасении. А если я боюсь спасения, если я от него бегу? Ваши молитвы бестактны. Обратите их на что-нибудь другое; в любом случае мы с вами служим разным богам. И пусть мои бессильны – у меня довольно оснований полагать, что и ваши стоят не больше. Но даже если допустить, что они именно такие, какими вы их вообразили, они все равно не способны исцелить меня от ужаса, который старше моей памяти.

Что за жалкая вещь – ощущение! И ведь вполне возможно, что даже экстаз не более чем ощущение.

Разрушение, уничтожение сотворенного – вот единственная задача, которую может ставить перед собой человек, если он – а все указывает именно на это – хочет отличаться от Создателя.

Я знаю, что мое рождение – дело смешного и нелепого случая, тем не менее, стоит мне забыться, и я веду себя так, будто оно – событие первостепенной важности, без которого нарушился бы ход жизни на земле и пошатнулось бы мировое равновесие.

Можно совершить все мыслимые преступления, кроме одного – стать отцом.

Как правило, люди ждут разочарования. Они знают, что не следует проявлять нетерпение – рано или поздно оно их настигнет, а пока лишь дает им время окунуться в сиюминутные заботы. Иначе смотрит на вещи тот, кто лишен иллюзий. Для него разочарование наступает одновременно с совершаемым поступком; он не нуждается в ожидании, потому что разочарование присутствует в его настоящем. Освобождаясь от временной последовательности, он пожирает возможное и делает будущее ненужным. «Встретиться с вами в вашем будущем я не могу, – говорит он другим. – Не существует ни одного мига, который был бы общим и для вас и для меня». Это так и есть, потому что для него будущее – все, целиком, – уже есть здесь и сейчас.

Стоит в любом начале заметить конец, как дело продвигается вперед быстрее времени. Озарение, это молниеносное разочарование, вселяет в человека уверенность, благодаря которой из того, кто просто не имел иллюзий, он превращается в свободное существо.

Я избавляюсь от условностей и все-таки остаюсь опутанным ими. Вернее сказать, я стою на полпути между этими условностями и тем, что их отменяет; тем, что не имеет ни названия, ни смысла; тем, что есть ничто и все. Я никогда не сделаю решающего шага, чтобы вырваться за их пределы. Моя природа вынуждает меня колебаться, вечно пребывать в двойственности, но, если бы я склонился в ту или другую сторону, я обрел бы спасение и погиб.

Моя способность испытывать разочарование сильнее моей способности рассуждать. Благодаря ей я понимаю Будду; из-за нее не могу разделить его учение.

Вещи, не вызывающие в нас более сожаления, теряют смысл, прекращают существовать. Нетрудно понять, почему прошлое так скоро перестает принадлежать нам и обретает вид истории или чего-то такого, что уже никому не интересно.

Глубочайшее душевное стремление быть таким же обездоленным, таким же жалким, как Бог.

Настоящий контакт между существами возникает только благодаря молчаливому присутствию, похожему на отчуждение, таинственному безгласному обмену, напоминающему внутреннюю молитву.

Все, что я знаю в шестьдесят, я знал и в двадцать. Сорок лет долгой никчемной работы только ради того, чтобы проверить себя…

Обычно я так глубоко убежден, что все вокруг лишено устойчивости, основательности, оправдания, что всякий, кто осмелится мне возражать, будь то даже человек, пользующийся самым искренним моим уважением, кажется мне шарлатаном или тупицей.

Я с детства замечал, что часы текут независимо от чего бы то ни было – любых поступков, любых событий; что время оторвано от всего, что временем не является; что оно существует автономно, на особом положении; что мы – в его тиранической власти. Прекрасно помню, как однажды днем, впервые взглянув в лицо бездельницы-вселенной, я осознал себя быстро сменяющейся чередой мгновений, недовольных возложенной на них функцией. Время отделилось от бытия за мой счет.

В отличие от Иова я никогда не проклинал дня, когда родился. Зато только и делаю, что предаю анафеме все последующие дни…

Если бы в смерти присутствовали только отрицательные стороны, умереть было бы невозможно.

Все есть; ничего нет. Оба утверждения наполняют нас равной безмятежностью. Мятущийся человек, к несчастью своему, остается где-то посередине, страшась и недоумевая, вечно во власти неопределенности, не в силах обрести безопасность в бытии или в отсутствии бытия.

В этот предутренний час, в Нормандии, гуляя по берегу моря, я чувствовал, что мне никто не нужен. Присутствие чаек меня раздражало, и я отогнал их камнями. Они начали кричать сверхъестественно резким криком, и я понял, что хотел именно этого, что лишь что-то столь же зловещее и могло меня умиротворить. Что ради встречи с ним я и поднялся до зари.