Горькие силлогизмы полностью

Быть в живых… Странность этого выражения вдруг поразила меня. Оно звучит так, словно не приложимо ни к кому конкретно.

Каждый раз, когда у меня что-то не ладится, и мне жаль собственную голову, меня охватывает неодолимое желание заговорить вслух. И тогда я начинаю догадываться, из какой бездны ничтожества появляются реформаторы, пророки и спасители.

Мне бы хотелось быть свободным, отчаянно свободным. Как мертворожденный младенец.

Если в здравомыслии так много двусмысленности и тумана, то это потому, что оно – результат нашей неспособности извлекать пользу из бессонницы.

Неотвязная мысль о рождении, перенося нас во время, предшествующее нашему прошлому, лишает вкуса к будущему, настоящему и даже самому прошлому.

Редко выпадают дни, когда, заброшенный в постисторическое время, я не присутствую при том веселье, которому предаются боги, поставившие точку в человеческом сериале.

Когда видение Страшного суда перестает удовлетворять кого бы то ни было, требуется что-то взамен.

Воплощаясь, любая мысль, любая сущность теряет лицо и обретает черты гротеска. Такова фрустрация свершения. Никогда не вырываться за пределы возможного, вечно наслаждаться предчувствием еще не совершенной попытки. Забыть родиться.

Истинное невезение только одно – оно в том, что ты появился на свет. К нему, к рождению, восходят и агрессивность, и стремление к экспансии, и ярость, и вызванный этим потрясением порыв к наихудшему.

Когда встречаешься с кем-нибудь, кого не видел долгие годы, надо просто сесть с ним лицом к лицу и провести в молчании несколько часов. Пусть смущение само собой рассосется в тишине.

Есть дни, отмеченные необъяснимой печатью бесплодия. А я, вместо того чтобы им радоваться, торжествовать победу, праздновать засуху, видя в ней свидетельство своей зрелости и независимости, досадую и злюсь – настолько прочно сидит во мне, как и во всех нас, старик – этот суетливый прохвост, от которого невозможно отделаться.

Я захвачен индуистской философией, основной посыл которой заключается в преодолении своего «я». Все, что я делаю, все, о чем думаю, – не более чем мое «я», мое неуклюжее «я».

Пока мы действуем, у нас есть цель. Но стоит прекратить действовать, как наши действия становятся для нас такими же нереальными, какой была цель, к которой мы стремились. Следовательно, во всем этом нет никакого смысла, все это – игра. Но есть люди, уже в самом процессе действия отдающие себе отчет в том, что они играют. Предпосылку они переживают как вывод, вероятное как свершившееся. Самим фактом своего существования они бросают вызов серьезности.

Видение нереальности, всеобщего отсутствия есть сложный результат того, что мы воспринимаем ежедневно, и того, что охватывает нас внезапно, как озноб. Все – игра. Без этого откровения на тягостном восприятии повседневности не лежала бы печать очевидности, в которой так нуждаются метафизики, чтобы их опыт хоть чем-то отличался от всякого рода подделок – обыкновенных ощущений дискомфорта. Ибо всякий дискомфорт всего лишь провалившийся метафизический опыт.

Когда иссякает всякий интерес к смерти, когда начинаешь понимать, что тебе больше нечего из него извлечь, тогда задумываешься о рождении и заглядываешь в другую бездну – на сей раз действительно неисчерпаемую.

В этот самый миг все плохо. И это событие, имеющее для меня критическую важность, для всех остальных существ, то есть всех тех, кто существует, не просто неважно, но и непостижимо. Исключение составляет Бог, если только это слово имеет какой-нибудь смысл.

Только и слышишь со всех сторон: если все – пустяки, то хорошо делать свое дело вовсе не есть благо. Но благо уже в том, чтобы думать так. Чтобы прийти к этому выводу и суметь его вынести, надо отказаться от выполнения любой работы, от какой бы то ни было профессии, за исключением, быть может, царского ремесла. Каким занимался Соломон.

Я реагирую на вещи точно так же, как все остальные люди, включая тех, кого я больше всего презираю. Зато я отыгрываюсь на том, что горько сожалею о любом совершенном поступке, как добром, так и дурном.

Где мои ощущения? Они испаряются… внутри меня. А что такое я, как не сумма этих улетучивающихся ощущений?

Чрезвычайное и ничтожное. Вот две цели, приложимые к определенному акту, а следовательно, ко всему, что из него вытекает. В первую очередь – к жизни.

Ясновидение – единственный порок, делающий человека свободным. Но свободным в пустыне.

С течением лет все меньше становится тех, с кем возможно взаимопонимание. Когда не останется никого, к кому можно обратиться, ты наконец-то станешь тем, кем был до того, как низринулся в собственное имя.

Стоит отказаться от лиризма – и марание бумаги превращается в тяжкое испытание. Зачем писать, если намереваешься сказать в точности то, что имеешь сказать?

Невозможно согласиться с мыслью, что нас будет судить кто-то, кто страдал меньше нас. А ведь каждый считает себя непризнанным Иовом…