Пока народ сохраняет сознание своего превосходства над другими, он остается неистовым и вызывает к себе уважение. Стоит ему утратить это свойство, он очеловечивается и с ним можно больше не считаться.
Когда меня охватывает негодование против нашей эпохи, мне бывает достаточно подумать о том, что будет дальше, о запоздалой зависти тех, кто придет нам на смену, – и я мгновенно успокаиваюсь. В некоторых отношениях мы еще принадлежим к старому человечеству, не утратившему способности сожалеть о потерянном рае. Те, кто придет после нас, не будут иметь даже этого багажа и забудут не только идею рая, но и обозначающее ее слово.
Я настолько четко вижу будущее, что, будь у меня дети, я сию минуту пошел бы и перерезал им глотки.
Гесиод был первым, кто разработал философию истории. Он же прежде всех других выдвинул идею упадка, озарившую все будущее историческое развитие. Если уже тогда, в период расцвета постгомеровского мира, он полагал, что человечество переживает железный век, что он сказал бы несколькими столетиями позже? И что он сказал бы сегодня?
Если не считать эпох, помраченных фривольностью или утопизмом, человек всегда думал, что живет на пороге худших времен. Каким же чудом можно объяснить, что при тех знаниях, которыми он обладал, он постоянно ухитрялся испытывать все новые желания и переживать все новые страхи?
Вскоре после окончания войны четырнадцатого года в мою родную деревню провели электричество. Поначалу люди встретили это событие глухим ропотом, потом воцарилось молчаливое уныние. Когда же электричество провели и в церкви (а их у нас было три), уже ни у кого не осталось сомнений: на землю явился Антихрист – предвестник конца света.
Эти карпатские крестьяне все поняли правильно, мало того, они сумели заглянуть далеко вперед. Еще вчера жившие в доисторическом состоянии, они уже знали то, что цивилизованные народы узнали совсем недавно.
Предрассудок против всего, что хорошо кончается, в конце концов заставил меня полюбить исторические сочинения.
Мыслям агония не ведома. Конечно, и они умирают, но умирают неумело, тогда как любое событие происходит только потому, что провидит свой конец. Лишний довод в пользу того, чтобы компании философов предпочесть компанию историков.
Во время своего знаменитого посольства в Рим, во втором веке до нашей эры, Карнеад воспользовался случаем, чтобы в первый день произнести речь в защиту справедливости, а во второй – против нее. Начиная с этого момента на страну, где до того царили здоровые нравы, обрушилось разрушительное воздействие философии. Так что же такое философия?
Присутствовавший при выступлениях грека Катон Цензор пришел в такой ужас, что потребовал от сената как можно быстрее удовлетворить все требования афинской депутации, – настолько вредоносным и даже опасным казалось ему ее присутствие. Не следовало позволять римской молодежи общаться с подобными растлителями умов. Карнеад со товарищи в отношении нравственности представляли собой такую же угрозу, как карфагеняне в военном отношении. Народы, чье развитие идет по восходящей, превыше всего опасаются отсутствия предрассудков и запретов и интеллектуального бесстыдства – всего того, что так влечет угасающие цивилизации.
Гераклит преуспел во всех своих начинаниях – и был покаран. Троя жила слишком счастливой жизнью – и она погибла.
Размышляя об общих чертах всех трагедий, поневоле приходишь к выводу, что так называемый свободный мир, удачливый во всем, неминуемо ждет судьба Илиона, ибо зависть богов не утихает и после его гибели.
«Никто во Франции больше не хочет работать. Все хотят
Общество, утратившее способность к самоограничению, обречено на гибель. Разве может оно при чрезмерной широте взглядов обезопасить себя против эксцессов и смертельного риска свободы?
Идеологические схватки достигают степени пароксизма только в тех странах, где принято сражаться и гибнуть во имя слов, иными словами, в тех странах, которые пережили религиозные войны.
Народ, исполнивший свою миссию, подобен писателю, начавшему повторяться, вернее, писателю, которому больше нечего сказать. Ведь тот, кто повторяется, все еще верит в себя и свои идеи, тогда как у конченого народа сил не остается даже на то, чтобы мусолить собственные прежние лозунги, когда-то обеспечившие его превосходство и расцвет.
Французский язык стал языком провинциалов. Коренные жители страны не находят в этом никаких неудобств. Только чужаки безутешны. Только они скорбят об утрате Нюанса…
Фемистокл при единодушной поддержке соотечественников приказал казнить переводчика послов Ксеркса, явившихся в Афины с требованием земли и воды, за то, что тот «посмел использовать греческий язык для выражения пожеланий варвара».
